Читайте в журнале “На Невском” № 12 (2011)

Илья Авербух, фигурист, хореограф, режиссер, приобщил к фигурному катанию даже тех, кто никогда и не был фанатом этого спорта. Но ему было мало ледовых телевизионных проектов, собирающих самых известных людей из мира шоу-бизнеса, и Авербух изобрел новый вид зрелищ на льду – ледовый мюзикл «Огни большого города», который, наконец, смогут увидеть петербуржцы.

Илья Авербух. Мы не торопились с петербургской премьерой: Петербург особый город и особая публика. Только идеально «откатав» постановку, мы рискнули представить ее на суд зрителей Северной столицы.

НН Знаменитая картина Чарли Чаплина только дала название проекту, или есть какая-то отсылка к ней?

И. А. Скорее, эта история о слепой цветочнице и нелепом бродяге Чарли – источник вдохновения, отправная точка наших фантазий. В основе нашего спектакля самодостаточный сценарий. Роман Игнатьев, известный по мюзиклу «Граф Монте-Кристо», написал оригинальную музыку. Кстати, песни будут исполняться вживую. В спектакле занято 16 чемпионов по фигурному катанию, более 60 артистов различных жанров – это воздушные и ледовые акробаты, танцоры современного балета…

НН Но почему именно мегаполису вы посвятили свой первый «полнометражный» спектакль?

И. А. Есть масса интересных, проверенных временем произведений – скажем, «Кармен», на основе которой можно сочинить увлекательное ледовое представление. Но мне хотелось воплотить абсолютно оригинальную идею, которая соответствовала бы моему внутреннему состоянию. Мне очень близок образ Чарли Чаплина, человека беззащитного, немного не от мира сего, который пытается выжить в большом жестоком городе. И в нем есть не только трагизм, но и юмор. Именно по такой синусоиде спектакль и развивается: зритель и смеется и переживает за наших героев. А Чарли – это некий стержневой образ, он соединяет различные истории, которые происходят в нашем спектакле. И в духе чаплинского кино у нас добрый, светлый финал: в конце спектакля идет дождь. Для меня он символ очищения от суеты, от бесконечного бега, символ новой жизни, ведь после дождя зарождается что-то новое. Я думаю, этот образ вдохновит наших зрителей.

НН Вы не ограничиваетесь взрослым репертуаром: в Москве покажете «Тайну острова сокровищ», а в Петербург на новогодние каникулы привезете сказку «Пока часы 12 бьют».

И. А. Да, это новогодняя сказка про то, как злые волшебники Холод и Ветер хотят оставить всех без Нового года и заколдовывают волшебные часы города. Ее придумала моя мама, которая всю жизнь работает с детьми, а сейчас она музыкальный художественный руководитель небольшого детского театра. И я с удовольствием воплотил мамины фантазии в реальность. Сказка «Пока часы 12 бьют» одинаково интересна и детям, и их родителям. Взрослые получат удовольствие от мастерского катания фигуристов, ведь на льду будут олимпийские чемпионы Алексей Ягудин, Татьяна Тотьмянина, Максим Маринин и чемпионы Европы и мира Мария Петрова и Алексей Тихонов (кстати, все петербуржцы и знаковые персонажи). Детям тоже чрезвычайно важно видеть качественную работу, а для меня важно воспитывать в них чувство красоты. И, конечно, они будут в восторге от интересной истории, красочных костюмов и спецэффектов.

НН Вы воплотили фантазии мамы, а есть ли какая-нибудь сказка, которую вы с детства носите в себе и мечтаете реализовать на льду? Скажем, «Маленький принц»?

И. А. Нет, вот эту историю я как раз не очень люблю – слишком философская и чересчур грустная. Хотя, признаюсь, я подходил к ней не единожды, но не представляю себе, как визуально ее воплотить. Как, кстати, и «Алису в Стране чудес». Мне кажется, обе сказки настолько внутренне глубоки, что постигать их можно только через слово. Впрочем, сказка, которую я как раз сейчас пытаюсь переработать на современный лад, также глубока и философична – «День рождения инфанты» Оскара Уайльда.

НН Да, это невероятно красивая и очень трагичная сказка о прекрасной дочери испанского короля, безобразном карлике и о разбившихся мечтах... Пираты в «Тайне острова сокровищ», кот, помогающий детям в «Пока часы 12 бьют», и уайльдовская романтика – вы как будто избегаете очевидных атрибутов современности.

И. А. Вы имеете в виду, что мы не показываем роботов? Механика вторгается в жизнь ребенка и без нас. И мне как раз кажется, что мы должны показывать детям настоящую жизнь, а не жизнь среди киборгов или в Сети. Потом, переживания ведь не устаревают, просто о них говорят на другом языке. При этом я не люблю засилья сленга на детских представлениях – в этом мне видится заискивание взрослых перед детьми. Так что в наших спектаклях вы ничего не услышите о гаджетах, сайтах, эсэмэсках... Это не значит, что я сторонюсь современности: если почувствую, что мне есть что сказать про виртуальную жизнь, пойму, что это не надуманное и не дань моде, то поставлю спектакль и на эту тему. Я всегда готов на эксперимент, только надо понимать, ради чего он.

НН Кстати, насчет экспериментов: в новом телевизионном проекте «Болеро» вы рискнули вывести фигуристов на сцену Михайловского театра. Владимир Васильев заметил, что искусство приходит в спорт...

И. А. Да, но при этом нужно сохранять баланс между спортивной составляющей и искусством. Какие-то актерские акценты, драматургия, безусловно, важны, интересная хореография способна придать спортивным элементам дополнительный эффект. Но мне бы не хотелось, чтобы люди к фигурному катанию относились просто как к шоу, которое радует глаз. Все-таки когда уходит спортивная составляющая, становится скучновато. Должен быть элемент соревновательности, переживания за любимых спортсменов: кто же победит?

А что касается «Болеро», то это, бесспорно, проект-вызов, ведь все прекрасно понимают, что балет не пользуется в нашей стране таким интересом, как фигурное катание.

НН Почему?

И. А. Прежде всего потому, что балетный мир немножко закрылся в себе. Он несколько элитарен – отсюда много проблем. Я это вижу по проекту «Болеро». Для непосредственной работы с парами мы привлекли более двадцати хореографов, большинство из них – российские. И именно они несут основную ответственность за номера. И я наблюдаю в этой среде стагнацию и кризис идей, нет поиска новых форм выражения. Я, конечно, не призываю к попсовости в балете, но все же надо развиваться дальше, а не заниматься самолюбованием.

НН Мне вспомнилась ваша история с Томом Коллинзом (совладелец знаменитого шоу Champions On Ice), который в свое время пригласил вас в свое знаменитое шоу и выплатил оскорбительно крохотный гонорар, после чего вы, вернув деньги, сказали себе: «Ну, ничего, вы к нам еще приедете». Как вы считаете, создав продюсерскую компанию «Ледовая симфония», вы приблизились к достижению этой цели?

И. А. Да, конечно. Практически все западные фигуристы мечтают выступать в России. Мы начали с тура по четырем городам российской провинции. И мало-помалу наша «Ледовая симфония» не только встала на ноги, но на сегодня является бесспорным лидером в этой индустрии. Сейчас все мои мечты – развитие жанра синтеза различных видов искусства.

НН И вам бы хотелось стать таким же российским брэндом, каким некогда была «Березка»?

И. А. Я, скорее, стремлюсь к тому, чтобы мы стали таким же мировым брэндом, как цирк Дю Солей. Многие западные продюсеры заинтересовались «Огнями большого города» и сейчас мы усиленно работаем над тем, чтобы спектакль выехал за границу. Я уверен, достаточно только толкнуть камень, а дальше он обязательно наберет скорость… Но здесь очень важна позиция государства. Ведь зачастую решения по цирку Дю Солей принимаются на уровне правительства. К тому же финансовые вливания, которые могут себе позволить западные компании, несоизмеримы с теми, что могут позволить наши бизнесмены. И очень обидно, что мы расстилаемся перед всем, что приходит с Запада, не замечая достижения соотечественников. Такова традиция. У нас легче поставить мюзикл 1965 года, нежели поддержать то, что придумали сами.

Мне бы очень хотелось, чтобы нашлись люди, которые поддержали нас, помогли создать настоящий Ледовый театр, куда зрители приходили бы как в обычный театр, но только вместо сцены был бы красивый лед, дающий фигуристам скорость и возможность реализовать самые неожиданные фантазии…

Елена Боброва

Фигуристы в России больше, чем фигуристы – они прежде всего артисты. Что и доказывают во всевозможных шоу, на сцене и телеэкране. Илья Авербух пошел еще дальше – создал ледовый мюзикл «Огни большого города», синтезирующий вокал, пластику танца, динамику фигурного катания, эмоциональность драматической сцены и цирковое искусство. Поклонников этого художественного спорта на льду не оставит равнодушным звездный состав артистов – Алексей Ягудин, Роман Костомаров, Татьяна Тотьмянина, Максим Маринин, Елена Бережная, Антон Сихарулидзе, Мария Петрова, Алексей Тихонов, Маргарита Дробязко, Повилас Ванагас, Максим Шабалин, Максим Ставиский, Елена Леонова, Андрей Хвалько и, конечно же, Татьяна Навка, сыгравшая в ледовом мюзикле главную роль.

– Татьяна, мои знакомые, которым уже довелось увидеть мюзикл «Огни большого города», отмечают, с каким воодушевлением вы выступаете. Одна особо впечатлительная барышня сказала, что ей даже стало нехорошо от страха, когда вы совершаете под куполом головокружительный трюк без страховки! Что для вас это шоу?

– Вы знаете, в спорте мы каждый за себя, но здесь все было по-другому. Удивительная сплоченность, все помогали друг другу, поддерживали. Я, допустим, когда стало понятно, что к премьере не успеют сшить костюмы, принесла свои, в которых танцевала на соревнованиях. Мне кажется, мы все относимся к этому мюзиклу, как к своему детищу. Невероятное зрелище – фантастические декорации, специально написанная музыка, суперзвездный состав – выступают 12 чемпионов мира! Этому шоу нет аналогов в мире.

– А история?

– История очень проста – о девушке, которая потерялась в городе, потерялась в жизни и которая ищет свое счастье. Она похожа на истории многих людей, все мы что-то теряем и что-то находим…

– …именно поэтому мюзикл и находит отклик у зрителей. Тем более что, позаимствовав название у великого Чаплина, вы связали вашу героиню с его трогательным маленьким человеком, заблудившимся среди хаоса большого города, которого жалко до слез. Скажите, пожалуйста, вы сентиментальны?

– Да. А с возрастом стала совсем сентиментальной – могу заплакать над чем угодно. Дня три назад смотрела фильм «Марли и я» (трагикомедия Дэвида Френкеля о семье, заведшей самого непослушного в мире пса. – Прим. ред.) и рыдала.

– Кстати, английский актер Пол Беттани рассказывал, что некоторые родители выступали против этого фильма – мол, «ай-ай, там умирает собака! Мой ребенок плакал! Нельзя показывать детям смерть!»

– Я так не считаю. Это замечательный фильм, который учит ребенка любить. И неважно, кого – своих близких, домашних питомцев. Побольше бы таких фильмов показывали, а не какие-нибудь ужастики про войну. Надо учить детей сострадать, приходить на помощь, понимать, что такое добро, что такое зло, осознавать, что жизнь наша конечна. Когда умирает кто-то из близких, часто задаются вопросом: говорить ли правду ребенку? Или лучше сказать, что папа уехал в командировку? Мне кажется, надо найти правильные слова, но не скрывать от ребенка ничего.

– Татьяна, прекрасно, что, закончив спортивную карьеру, вы продолжаете заниматься любимым делом. Но не думаете ли вы о том, как обезопасить свое будущее? Скажем, последовать примеру западных звезд, которые инвестируют в салоны красоты, выпуск собственной линии одежды, парфюма, в ресторацию…

– Почему бы и нет? Я бы с удовольствием выпускала свою линию одежды или парфюма. Или открыла бы детский сад… Но я всю жизнь столько пахала, что, признаюсь, сейчас мне хочется быть просто женой и матерью. Я была бы счастлива родить второго ребенка…

– Боже, неужели опять хочется возиться с пеленками?! А пожить для себя?

– А я и живу для себя – путешествую, посещаю СПА-салоны, баню, которую обожаю, красиво одеваюсь. Но я не понимаю женщин, которые отказываются иметь детей именно потому, что им хочется «пожить для себя». Если бы у меня не было возможности родить, я бы обязательно кого-нибудь усыновила. И кстати, может быть, еще возьму ребенка из детского дома. Если в первой половине жизни ты только берешь, то с возрастом хочется уже отдавать.

– Раз вы любите детей, не хотите создать свою школу фигурного катания?

– Опять же – может быть, когда-нибудь я подумаю над этим, но не сейчас. И в любом случае я очень серьезно должна буду взвесить все «за» и «против». Очень уж сложна и неблагодарна профессия тренера.

– Почему неблагодарная? Это же так замечательно – иметь учеников…

– Вы плохо представляете себе, что это за профессия. Спортсмены пашут каждый день. Тебе плохо, у тебя травма? Неважно – ты встаешь и идешь на тренировки. Вот сейчас каникулы, многие родители берут отпускные и уезжают с детьми куда-нибудь в Эмираты. В Новый год вся страна две недели отдыхает. Мы же не можем себе этого позволить. То же самое и с тренером. Он приходит домой и не думает о том, какую оценку в школе получила его дочка и выучила ли она историю. Он думает о том, какой бы придумать ход, сюжет для программы своих учеников, какую подобрать музыку. Спорт – это не ограниченная во времени работа, а образ жизни, при котором близкие лишены твоего внимания. Это во-первых.

А во-вторых, знаете, как это страшно, когда твой ученик, которого ты вел с пеленок, за год до Олимпиады уходит к другому тренеру – потому что сам рассчитал или Федерация решила, что так будет перспективнее? При этом, поймите меня правильно, я никого не осуждаю, сама была спортсменкой и как никто осознаю, что порой иначе бывает никак – в свой чрезвычайно короткий век мы должны успеть выжать все возможное.

И наконец, допустим, у тебя все сложилось и твои ученики выиграли Олимпийские игры. А что дальше? Вы знаете, какая зарплата тренера? Она невелика. И если олимпийским чемпионам государство ежемесячно дает своего рода поощрительную стипендию, то тренеры лишены даже этого. Вот, например, Тамара Николаевна Москвина. Величайшая женщина, величайший педагог. Если бы я все-таки решилась стать тренером, пример брала бы именно с нее. Она дала России четыре олимпийские медали, о серебряных и бронзовых медалях, которые получили на чемпионатах мира ее ученики, я вообще молчу. Но, оказывается, она не достойна даже этой малости – поощрения от государства... Понимаете, почему я говорю, что эта работа невероятно неблагодарна?

Я бы с удовольствием занималась благотворительным фондом в поддержку развития детского спорта в России.

– В этом смысле хочется старчески брюзжать: вот раньше после школы ребята играли в футбол-хоккей, девчонки в бадминтон, а сейчас…

– Совершенно верно. Надо возрождать дворовый спорт. Я много лет прожила в Америке, и там этой проблемы нет – в каждом, самом маленьком городке, в каждом районе, деревушке есть спортивные площадки, теннисные корты, футбольные поля. И вечерами, особенно по выходным, кто бегает, кто в теннис играет, кто в футбол… Ничего подобного у нас, к сожалению, нет. Но, думаю, наше государство на пути к этому.

– К слову, не жалеете, что не остались в Америке?

– Нет, конечно. Здесь же все родное, понятное. Лишь иногда скучаю по американской благоустроенности. Но там мы чужие, слишком многое в психологии американца мне не постичь: как могут соседи стучать друг на друга? Как можно спросить: How are you? и, не дожидаясь ответа, фальшиво улыбаясь, уйти?

– Однако вернемся к спорту. Одно дело – гонять мяч во дворе, другое – большой спорт. Недавно знакомая посетовала, что ей пришлось забрать дочь из секции фигурного катания, которым та занималась на профессиональном уровне, – слишком уж неподъемны нагрузки, к тому же идут в ущерб общему развитию ребенка…

– Да, безусловно, это каторжный труд. Но при этом спорт – это прекрасно. Поверни мою жизнь вспять, я бы, даже зная всю изнанку спортивной жизни, прошла тот же путь. Людям, которые выросли не в спорте, очень тяжело меня понять. Моя одиннадцатилетняя Саша этим летом отдыхала месяц. По моему мнению – более чем достаточно. А многие мне говорят, что я изверг, издеваюсь над ребенком. То же самое говорили и про моих родителей. Более того, во времена моего детства было гораздо сложнее. Сейчас моя дочь едет на тренировки на машине, и за время пути она успевает почитать, сделать домашнее задание или поспать, отдохнуть. А я ездила в битком набитом автобусе или электричке, где не то что читать, не знаешь, как выжить. Помню, меня зажимали со всех сторон, и я прямо так стоя и засыпала… Так вот, Саша очень серьезно занимается большим теннисом, и она очень гордится этим, она чувствует свою исключительность, в хорошем смысле. Порой говорю Саше: «Не сделаешь уроки – не пойдешь на тренировку». Для нее это как наказание. Она живет этим.

А что касается общего развития ребенка – никто ведь не мешает юным спортсменам читать книги, стихи, ходить в театры, в музеи, изучать иностранные языки. И в школе не должно возникать проблем, во всяком случае, до восьмого класса. Все зависит от желания ребенка и мудрости родителей.

– Вы сказали, что дочь ощущает свою исключительность в хорошем смысле. Но ведь она наверняка сталкивается и с исключительностью другого рода, которая связана с вашей известностью.

– Знаете, вы затронули такую тему… Особенно сложно было, пока длился бракоразводный процесс. Как-то из школы приходит Саша – ей было семь лет – и говорит: «Ой, мама, а у меня с подружкой сегодня брали интервью!» «Какое интервью?» – не понимаю я. «Ну, мы вышли из туалета, а нам навстречу дядя с камерой и с микрофоном. Спрашивал про папу, про тебя, про меня». Я была в шоке. Я такой разнос устроила в школе: как можно было пустить журналистов?! А эти нелюди – маленькую девочку использовать в своих интересах! Ну ладно, бог судья этим людям. Сейчас Саша уже взрослая, все понимает. И поскольку она рано столкнулась с этой неприглядной стороной популярности, у нее уже выработался иммунитет.

– Вы стали «заложницей» ледовых шоу, которые смотрит вся страна. Вот и сейчас на Первом канале начался проект «Болеро», объединивший фигуристов и балерин. Вы выступаете в роли судьи. Каково судить своих?

– Мне ужасно не понравилось быть судьей! Конечно, ни о какой объективности и речи нет – я же знаю, как сложно давалось моим коллегам танцевать с балеринами, поэтому постоянно прибавляла баллы. Но я очень позавидовала нашим мальчикам, которым довелось танцевать с профессиональными балеринами.

– Может быть, будет следующий сезон «Болеро», где уже фигуристки выступят в паре с танцовщиками. Кого бы вы выбрали в партнеры?

– Николай Цискаридзе – прекрасный танцор. Очень нравится Гедиминас Таранда. Но больше всего мне хотелось бы станцевать – эх, если бы была возможность повернуть время вспять, – с Владимиром Викторовичем Васильевым (в этом проекте он возглавляет жюри. – Прим. авт.). Каким он был танцовщиком! Талант, внешние данные – все в нем совпало…

– Да, это легенда балета! Не только гениальный танцовщик, как говорили о нем – «бог танца», но еще и умный, вдумчивый человек. Как о такой личности можно сказать «прописную истину», что «балетные думают ногами»? Вас не оскорбляет, когда нечто подобное говорят и о фигуристах?

– Что я буду оскорбляться на всякие глупости? Если бы я реагировала на все, что говорят о нас, меня бы уже не стало.

Елена Боброва

Фото — Олег Наумов

Представьте: вы находитесь внутри рекламы. Например, внутри рекламного щита. Или все происходящее — это большой рекламный ролик. Ну и как? Что вы рекламируете своей жизнью? Если серьезнее, то реклама, конечно, давно научилась «ставить рамку» и превращать пространство в самео себя — примерно как тот султан, который обращал в золото все, до чего дотрагивался. Потребитель входит внутрь рекламы, иногда сидит в ней, а она окружает его, сплетая вокруг информационную сеть. Рекламой может быть пляж, полет на самолете, город, стиральная машина... О чем я?

Строим аттракцион

Просто «наружка»? Просто телевидение? Лучше застолбите себе немножко четырехмерной реальности. Например, агентство Draftfcb+ Shimoni Finkelstein Barki (Тель-Авив) устроило людям экскурсию по стиральной машине Ariston. «Стиралку» высотой 12 метров установили прямо в аэропорту. Расчет беспроигрышный: всем ужасно интересно знать, что спрятано внутри у одного из наших повседневных, но на самом деле сложных и высокотехнологичных помощников! При этом ты не просто смотришь, а входишь внутрь, пол под тобой дрожит, как будто наливается вода, появляются пузыри, а на стены и потолок «барабана» проецируется видео стираемого белья. В итоге удалось заманить постираться более десяти тысяч человек.

А вот как можно «сделать пространство» из телерекламы. Многие потребители знают, что «скидка 50 процентов» или «два по цене одного» – это выгодное предложение. Батарейка работает долго. На 20 процентов дольше. Что можно наглядно увеличить на 20 процентов, так, чтобы потребитель почувствовал разницу, и так, чтобы привязать это к брэнду? Например, телепередачу! И вот Duracell убедил телеканалы сделать нечто неслыханное: увеличить длину самых популярных передач ровно на 20 процентов. Вот так — вместо ненужных рекламных роликов мы дарим вам лишние 15 минут любимого зрелища. Конечно, после него мы рассказываем о достоинствах батарейки, но вы уж потерпите. В итоге людям ужасно понравилась сама идея сделать передачи длиннее, и они задумались о том, что еще может длиться на 20 процентов дольше с помощью Duracell (увы, не всё!). Продажи немедленно выросли на четыре процента, а известность брэнда — аж на 61.

Отличная кампания Leo Burnett Portugal для супермаркетов Lidl решила показать и бедным и богатым, что качественные продукты необязательно должны быть дорогими и что дешевые продукты — вовсе необязательно невкусная гадость. Где встречаются оба класса? В самолете! Одни летят «бизнесом», другие «экономом». И вот самолет стал пространством для демонстрации объединяющей идеи: впервые в мире пассажиры обоих классов получили одинаковый первоклассный обед, приготовленный известным португальским поваром Оливье исключительно из продуктов, купленных со скидкой в супермаркете Lidl. Камеры записывали реакции людей: всем было очень вкусно! А потом в обоих салонах раздался голос: «Здравствуйте! С вами говорит не пилот, это шеф-повар Оливье». Он вышел к народу, и все делились с ним своим приятным изумлением: обычно «самолетная» еда совсем не такая вкусная. По итогам кампании был снят телевизионный ролик: первый класс для всех вполне доступен в супермаркетах Lidl. Идея кампании умная и демократичная, мы тоже считаем, что хорошая еда в наши дни вполне может быть дешевой.

Строим город

Выше мы говорили о рекламе, которая «занимает место» просто по факту своего существования. Но если нам нужно не только внимание, но и верная любовь потенциальных покупателей, тогда единственным способом организации пространства становится объединяющая идея. Проще всего объединять людей, живущих вместе. Поэтому многие, даже масштабные рекламные кампании проходят в рамках одного города. Город, находящийся за полярным кругом, можно осчастливить искусственным солнцем (Tropicana); бедный город можно сделать богатым с помощью креативной бизнес-идеи («город молодоженов» в Японии, инициатива Renault Megane в городке Гисберн); а вот еще несколько свежих примеров.

Газета Iwate Nippo, выходящая в провинциальном японском городе, столкнулась с проблемой: молодежь газет не читает. Эту невыгодную ситуацию надо было переломить, создать эмоциональную связь с читателями, дать понять что, Iwatte — газета местная, «про нас самих». И пусть в мире торжествует глобализация, а все-таки интереснее всего знать, что происходит под боком. Особенно если происходит что-то хорошее. Так и родилась концепция «маленьких хороших новостей» – рассказов о счастье, самом разном, маленьком и повседневном или огромном и необычайном. Счастье, которым хочется поделиться. И вот появилась услуга IWATTE — газета, в которой каждый может опубликовать собственные новости. Подписывайтесь онлайн, пишите, раздавайте газету друзьям и родным. Ведь личное, домашнее счастье не менее важно, чем новости мировой экономики. Услуга всем очень понравилась, о ней заговорили, число подписчиков продолжает расти: с момента запуска на сайт (а ведь это сайт местной газеты!) зашло более 2 млн человек, знание о газете Iwate Nippo выросло на 151 процент, в том числе среди подписчиков появилось на 20 процентов больше молодых; что же касается самой услуги, то она остается сейчас столь же популярной, как и в момент запуска. Вот как можно при помощи общей идеи сделать «полем игры» целый город.

Можно так, а можно и вот как: при помощи футбола. Мексиканцы заядлые футболисты. Особенно перед Кубком мира. Но сами они играют совсем не в тот футбол, который можно увидеть на экране. На площадках, в переходах, во дворах, на углах улиц и даже на крышах небоскребов народ гоняет мяч, соблюдая футбольные правила, но применяя их к своей жизни. Вот Nike и устроил Кубок именно по такому футболу: Nike City Cup. Поделили Мехико на 32 «дома»-клана и устроили городские соревнования. Чья команда выиграет — та и будет чемпионом города! И поедет на дальнейшие соревнования. О конкурсе рассказывали в футбольных программах по телевидению; в прессе, на стадионах; рисовали граффити на стенах, на машинах и в метро. Выпустили специальную форму для команд. Финальная игра происходила на стадионе Azul (вместимостью 45 000 человек). Ну и, конечно, все команды завели себе микросайты и странички на Facebook.

Результаты превысили ожидания. За пять дней зарегистрировали 640 команд — некоторые «кланы» прекратили регистрацию в первый же день! Мехико подтвердило свой статус «самого фанатского рынка». Команда-победитель (The Atlante Vallejo) светилась на стене одного из самых высоких зданий в Йоханнесбурге во время Кубка мира – 2010.

Но легче всего обходиться вовсе без медиа. Фирма H&R Block сделала «своим» пространством... школьный физкультурный зал. Эта фирма занимается подготовкой налоговых деклараций. Причем лучше всех в Америке. Но чем докажешь? Решили действовать по старинке. Снарядили 45 лучших налоговых специалистов и отправили в небольшой городок в штате Теннесси — пересчитать налоги всем его жителям. Позвали мэра, написали письма людям, арендовали физкультурный зал в местной школе и начали считать. Считали десять дней! Пересчитали налоги... и оказалось, что жители городка переплатили в сумме аж 14 687 долларов. Каждому приятно получить свои денежки от правительства обратно, даже если ты не знал, что ты ими владеешь. Миллионы американцев наблюдали эксперимент по телевизору, читали длинные тексты документации в Интернете, видели «партизанские» посты в блогах и баннеры. Интересно, подумалось им, а может быть, мы тоже переплатили?.. Число обращений в офисы H&R Block за год выросло на 350% (!), число обращений онлайн — на 250 процентов, первоначальных обращений — вдвое.

Строим человечество

А вы заметили, что почти вся реклама в последнее время стала социальной? Это потому, что в нашем общемировом пространстве масса проблем. Не замечать их, пытаться обходиться с реальностью, как будто живешь в сказке, – большая ложь, которая может выйти боком кому угодно. Да и просто: трагедии, несправедливости, угрозы — это наше общее дело. Неудивительно, что если уж брэнд занимает какую-то поляну, то первое, что он делает, – берет на себя ответственность за проблемы этой поляны. Таким образом он пытается «сделать воздух чище», ну и попутно сделать так, чтобы эта чистота воздуха ассоциировалась с ним, брэндом. Конечно, для успеха подобной стратегии в обществе должны исправно работать механизмы формирования репутации.

Volkswagen и DDB Stockholm, вдохновленные успехом кампании Fun Theory для Volkswagen BlueMotion, провели конкурс под названием Fun Theory Award. Прислали 699 проектов, претендующих на победу, из 35 стран. Выиграла в итоге идея под названием Speed Camera Lottery: «Лотерея камеры слежения за скоростью». Некто Кевин Ричардсон из Сан-Франциско предложил раздавать послушным водителям, не превышающим скорость, денежные штрафы, взятые у лихачей, которые ее превышают. В октябре 2010 года идею с благословения шведского комитета по транспорту протестировали в Стокгольме. Результаты оказались сенсационными: средняя скорость уменьшилась на 22 процента! Кампанию и сам конкурс немедленно принялись освещать всевозможные СМИ. При этом продажи Volkswagen в Швеции выросли за полгода на 5,8 процента к предыдущему году (рынок вырос лишь на 3,9 процента). Ну а в сегменте экомашин рыночная доля Volkswagen скакнула с 8 процентов аж до 15! Короче, предложите людям подумать, и они сами вам все подскажут.

Если Volkswagen берет на себя ответственность за лихачей, то пиво Corona Extra — за безалаберных туристов на европейских пляжах. Представители компании буквально ходят за ними с граблями и контейнерами, вывозя с береговой линии мусор, который туда накидали отдыхающие. За два года они убрали 12 тонн, однако люди все равно оставляют на песке всякую дрянь. Как до них достучаться? Ладно, на окружающую среду вам наплевать, но на собственный отпуск – вряд ли. И вот агентство JWT Madrid строит в Риме гостиницу из мусора, найденного на пляжах. В стенках отеля можно найти не только банки, склянки и бутылки, но даже ноги от пластиковых манекенов и огромных плюшевых собак! В создании отеля принимал участие известный треш-художник Шульц. Гостиница привлекла внимание национальных и мировых телеканалов, так что, будем надеяться, слой мусора на средиземноморском берегу станет чуть потоньше...

И даже Coca Cola в Израиле лично добавила в систему Facebook Places порядка 10 000 урн, стоящих в различных городах и местечках страны. Теперь, где бы вы ни были, урна ждет вас! Найдите, какая поближе, выбросьте мусор и запостите фото на Facebook. Как ни странно, тысячи людей именно так и поступили. А самый активный урноискатель получил титул «Король урны». Можно представить себе его корону.

Ксения Букша

В сентябре исполнилось 10 лет с момента выхода первого издания «Одиночества в Сети». Десять лет роман продержался в списках бестселлеров, а его суммарный тираж только в России перевалил за миллион экземпляров. В преддверии празднования юбилея книги, в Петербург приехал Януш Леон Вишневский.

— Как вы считаете, «Одиночества в Сети», действительно заслуживает наибольшего внимания из всех ваших произведений?

— В самом деле, это роман, о котором больше всего говорят, но я совершенно не хочу быть автором одной книги! Приступая к новому произведению, я все время думаю, как бы от нее наконец избавиться? И хотя я прекрасно понимаю, что без этой книги в литературном мире я бы не существовал, мне кажется, у меня есть произведения и более удачные. К примеру, «Бикини» или практически научно-популярная книга «Зачем нужны мужчины»? А еще я очень горд своей научной сказкой, которая называется «Марцелинка. В Поисках Самого Главного». Это сказка, повествующая о Вселенной, о том, как она возникла, зачем был нужен Бог и чем все это кончится. Вы не представляете, как трудно рассказать это детям, ведь они — самые жестокие читатели: либо засыпают, либо вообще не хотят слушать. В Польше эту сказку, кстати, включили в состав учебников польского языка. Но, к сожалению и в Польше, и в России, и в Хорватии меня раз за разом заставляют возвращаться именно к «Одиночеству». Так что книга превратилась в мое проклятье! Хотя, конечно, это не та проблема, которая не дает мне спать!

— В чем секрет успеха романа?

— Мне кажется, успех в том, что я пытаюсь описать современную любовь. Измены, одиночество, эротика все это рассказано очень честно, предельно честно… Я писал так, как чувствовал в тот момент. Может, так искренне все это вышло потому, что я не писатель.

— Ваших героинь можно встретить на улице? Или по большей части это все-таки плод воображения?

— Любая женщина в моем романе имеет прототип. Как правило, это женщины, которых я знал… Те, кого я любил… Поэтому, вы можете примерно посчитать количество моих любовниц! (в этот момент Януш прерывает переводчика и сам переходит на русский) Эй, это не правда, я, между прочим, понимаю все, что он тут переводит, и этого я не говорил! (смеется и далее говорит по-русски). На самом деле, мои произведения далеко не всегда имеют какое-либо отношение ко мне лично. Хотя, «Одиночество в Сети» — в самом деле очень личная книга, поскольку изначально я не планировал издавать ее. Я писал эту историю не о себе, но для себя, как пишут мемуары, и потому ничего не скрывал и был предельно откровенен. Мне было грустно, безумно грустно, ведь я переживал любовь этих людей с двух сторон. Это невыдуманная история, я был связан с женщиной, впоследствии ставшей моей героиней, и она мне рассказывала об этих отношениях. Знал я и героя – это был мой друг… Так что я своими глазами видел, как рождается эта любовь, как она живет…

— Все мои знакомые плакали над этой книгой…

— Потому, что она очень грустная! Я, кстати, ни разу не перечитал ее. Для меня, с учетом всех жизненных обстоятельств, важно было именно написать это — книга была моей психотерапией, и читать такую историю мне не хотелось.

— Ну а после выхода романа вы уже задумывались над тем, что и как будет сказано в произведении, которое вы заранее планируете опубликовать?

— После «Одиночества» изменилась, в том числе, и моя семейная жизнь. Моя супруга думала, что это моя история – это было не так, но она так считала… Мне вообще часто приходилось слышать, дескать, Вишневский закрутил роман в Интернете, написал книжку и теперь делает на этом деньги… Но это вопрос эмпатии — я просто сопереживал. Так что теперь я, действительно, заранее думаю что и как сказать. Надо контролировать свои эмоции, чтобы читателям не казалось, что они тебя знают вдоль и поперек.

— Книга может изменить жизнь автора. А жизнь читателей?

— Судя по всему, да. После выхода романа, многие люди в Польше подали на развод. Некоторые женщины сказали, что они живут 10-15 лет с мужчиной, с которым их не связывает абсолютно ничего. Они собирали чемоданы и просто уходили. Другие вдруг, напротив, открывали в своем спутнике то, чего не видели прежде. Раз 30 меня приглашали на свадьбу пары, после романа познакомившиеся и завязавшие отношения через Интернет. Увы, у меня не было времени на то, чтобы к ним сходить.

— О вас пишут, будто вы совершили невозможное – сумели понять женщин. Как вам это удалось?

— Да, я тоже об этом слышал. Про то, что я знаток женщин, я узнал из газет. Очень скептически отношусь к этому утверждению. Книга «Одиночество в Сети» написана с точки зрения дуализма, то есть с точки зрения мужчины и женщины. И мне пришлось войти в мир психологии женщины… Могу честно признаться: я проштудировал массу литературы на немецком, русском и польском языках, так что был готов… Но на самом деле, больше всего о женщинах я узнаю именно от них самих. Мужчины часто совершают большую ошибку — просто не слушают даму. А я стараюсь вслушиваться. И есть у меня еще одно достоинство, которое я могу себе приписать – я думаю над тем, что мне сказали. Хотя если бы я не написал бестселлер, никто бы об этом и не узнал. Думаю, гораздо больше мужчин, чем я, хорошо знают женщин… Просто у них не было случая об этом написать.

— Роман был экранизирован, по нему в «Балтийском Доме» идут спектакли… Вам нравятся эти версии книги?

— В фильме, кстати, я сыграл роль бомжа, и пару раз в том же образе вышел на сцену. Я не актер. Но фильм мне не понравился… Технически он выполнен великолепно, но… В нем нет тех эмоций, которые есть в романе, люди, пришедшие в кинотеатр, чтобы пережить то, что они переживали вместе с героями книги – не получили этого. Спектакль в этом отношении мне нравится больше.

В Белоруссии, кстати, сейчас снимают фильм по двум новеллам: «Синдром проклятия Ундины» и «Anorexia nervosa» — две истории, взятые из «Любовницы». Думаю, в конце следующего года фильм должен выйти на экраны

— Сейчас вы над чем-то работаете?

Скоро будет издан роман, написанный в соавторстве с Ирадой Вовненко. Она живет и работает в Петербурге, мы написали роман о современной любви между поляком и русской женщиной. Я хотел посмотреть на Россию, как поляк, а она на Польшу – как россиянка.

— Это не автобиграфично?

— Нет-нет, честное слово! Это просто история о любви.

— Русские женщины вас вдохновляют?

— А как же! Русские женщины самые красивые… Впрочем, как и польки. В отличие от моих коллег-немцев, которые, приезжая в Петербург, сходят с ума от красоты местных девушек и говорят только об этом и в театре, и в Эрмитаже, я в Польше к этому привык, и потому для меня это, по крайней мере, не шок.

— Что такое любовь?

— Смотреть на любовь можно с разных точек зрения. Как химик, я знаю, что за реакции происходят с организмом человека, когда он думают, что влюблен. Мужчина мешает любовь со страстью, путают любовь и влечение. С другой стороны, любовь – это опасность… Опасность стать зависимым от другого человека, сказав ему: ты – самое важное в мире для меня. Это страшно, потому, что люди могут использовать это и манипулировать тобой… И потому любовь — это еще и немножко боли… Но это может быть самым красивым чувством! Проблема в том, что мы думаем, будто это — навсегда, но «навсегда» получается крайне редко… Мы страдаем из-за первой любви, но она – не самая важная в жизни. Самая важная – последняя, та, которая в итоге становится единственной и главной — любовью всей жизни…

Наталья Белая

Илья Стогов, или как он себя называет на обложках своих романов, Илья Стогоff, человек ошеломляюще парадоксальный. Он не принадлежит к числу тех, кто выдает собственного пиара ради эпатажные манифест-идеи, опровергающие классику. Он действительно так думает. Не сибарит, не эстет, не гламурный персонаж, не оппозиционер от искусства. Илья Стогов честно признается, что не считает себя писателем. Эта мысль стала начальной точкой нашей беседы.

— В веке XIX – XX писательство было в почете. Имелось в виду, что ты занимаешься интеллектуальным трудом. Нынче писателем быть модно. Так кто же такой писатель сегодня?

— Многие понятия в нашей жизни излишне мифологизированы, например «интеллигенция». Для кого-то это нечто родственное интеллектуалу, для других – соль земли русской, для третьих – просто воспитанность. Также и с писателями. Как вы думаете, человек, который составляет инструкции к пылесосам, – писатель? А я скажу вам, инструкция к моему пылесосу толще, чем некоторые мои романы. Вы говорите «нет», а результатом его деятельности стала книжка.

— Момент субъективный: что значит хорошая книжка?

— Вы правильно мыслите: что есть хорошая книжка? Для меня, например, «Доктор Живаго» – мертвая книга, нечитабельная. Или «Война и мир»: я прочитал ее под нажимом отца, поразился нелепой конструкции и больше никогда в руки не брал, а отец, которому скоро исполнится 70 лет, перечитывает этот роман каждый год. Более ценным материалом мне представляются «Заметки фронтового репортера», написанные человеком, который только что приехал с огневого рубежа и быстро, пока еще блокнот порохом пахнет, с колес выпустил книгу. В ней нет вымысла, художественной реальности, ее суть – правда жизни, и для меня это важно.

— И все-таки давайте вернемся к имиджу писателя, или, как принято сегодня говорить, автора. За последние 100 лет эти люди сильно изменились, литература больше похожа на шоу-бизнес.

— Согласен, хотя не совсем. Если вы говорите об авторах-брэндах, это одни люди, если речь идет о писателях, которые худо-бедно выдают качественный продукт, так их книжки выходят тиражом в три тысячи экземпляров, какой уж тут шоу-бизнес, на краюху хлеба бы заработать.

— Мне казалось, что люди пишущие хорошо обеспечивают себя своим пером.

— О каком бизнесе вы говорите? Знаете, какой нормальный тираж сегодня у простой книжки без рекламы на полмиллиона долларов? От пяти до 15 тысяч экземпляров. Я говорю о тех авторах, у которых есть своя читательская аудитория, у нас таких в стране 20 – 40 человек в разных жанрах. Отпускная издательская цена на книгу приблизительно три-четыре доллара, при тираже 5 тысяч экземпляров весь тираж приносит издателю 20 тысяч долларов, причем это не прибыль, а вся касса проекта – гонорар, художник, верстка, редактура, печать. Вот и посчитайте, насколько это копеечный бизнес. На те деньги, про которые телевизионные продюсеры в Москве говорят, что им не запустить сериал, в Петербурге можно организовать издательство, которое будет существовать десятилетия и выпускать большое количество книг.

— Бизнес – это еще и правильный продукт, и поиск рынка сбыта…

— Хорошо, давайте разберемся, что такое сегодня литература. Самый популярный жанр – роман. На самом деле это очень молодой жанр. Некоторые литературоведы пытаются доказать, что он ведет свою родословную с Античности или с рыцарских романов, но мы-то с вами понимаем, что рыцарский роман и роман сегодняшний – два совершенно разных понятия. Роман появился максимум 100 – 150 лет назад, и как любое живое явление он был резвым прекрасным малышом, который состарился необъяснимо стремительно, – сегодня всю эту рвотную массу fiction-литературы читать просто невозможно. Открываешь книгу, а тебе пытаются втереть вымышленную историю вымышленных людей, и у меня начинается острый приступ тошноты. Если ты прочитаешь прозу сегодняшнего дня, она сделает тебя хуже, а не лучше. Книги, которые сейчас выдают за культовые произведения, – это, как правило, жестокие, злые и неумные книги. Но почему-то именно такие книги пользуются массовым спросом.

— Литература должна отражать реальность или создавать новые миры?

— Нет никакой реальности, есть интерпретация реальности, и эта самая интерпретация зависит от писателей. Хотите историю? У меня есть приятель, тонкий эстет, достойный человек. Он выпустил сборник новелл, подарил мне, я прочитал и ужаснулся. Там была заглавная новелла «Муравьед». Главный герой однажды замечает у себя под ногтями черную точку, она росла-росла и однажды переросла в муравья. И он смотрит, а муравей не один, его собратья под мышками, в волосах, в паху – везде из его тела выползают муравьи. Читать про такое смешно, но самому герою как-то жить надо, работать, он подумал-подумал и купил себе муравьеда, чтобы он этих муравьев, соответственно, с него слизывал. А у муравьеда был такой нежный длинный хобот, что когда он слизывал муравьев по его телу, в том числе в паху, произошла известная людям химия, в общем, главный герой стал с этим муравьедом сожительствовать. Дело закончилось тем, что однажды между ними приключилась особенно бурная любовь, в результате которой муравьед захлебнулся и умер.

— Ничего себе…

— По сегодняшним меркам это чувственно-интеллектуальная проза. Я с ним встретился, спросил: «Витя, ты больной, весь этот бред действительно живет в твоей голове?», он говорит: «Илья, я честно хотел бы написать книгу о женщине, у которой все хорошо, которую любит муж, уважает начальник, повышает по службе, потому что она достойный сотрудник, у нее прекрасные дети – не наркоманы, не извращенцы, любят мать, помогают ей. Я очень хочу написать о такой женщине, но скажи мне, кто это будет читать?» По большому счету он прав. В основе всех литературных сюжетов сегодня – патология, если ты напишешь про такую женщину, тираж твоей книги будет нулевой.

— То есть люди тянутся к плохому, мрачному, испорченному…

— Не совсем верно. Вся беда в том, что современные книги не имеют ничего общего с реальностью. Пример: вы когда-нибудь видели своими глазами убийство?

— Нет, слава Богу.

— И почти никто не видел. Но мы легко пишем детективы, а там какой-нибудь Эркюль Пуаро, изящный эстет, всячески умничает на эту тему так, будто это и не убийство совсем. С реальностью это не имеет ничего общего. Литература – это порочная, безнравственная область, которая рассказывает нам о том, чего в жизни не бывает и что однозначно плохо. Потому что на самом деле наш мир разумно устроен, это хороший, правильный мир, но когда мы открываем книжку, мы не хотим читать о таком замечательном мире, нам неинтересно. Поэтому романисты продают нам картины мира, где за каждым углом тебя подкарауливает опасность, где человек человеку волк, чем безнравственнее ты себя ведешь, тем выше твои шансы на успех.

— Про что интересно читать лично вам?

— Во все времена человек, открывая книгу, хотел знать, в каком времени он живет, и я не исключение. У меня на полках дома стоят романы Толстого, я открываю и читаю: князь Болконский умер в Бородинском сражении. Да мне плевать, где он и почему умер, я хочу все знать про мое время, про мир, в котором я живу.

— Вас бессмысленно спрашивать про любимого писателя?

— Ну почему же? Например, Хемингуэй. Все, что было в литературе до него, я никак не воспринимаю, текстура другая, атмосфера, слог. По Хемингуэю проходит знаковый водораздел, с него начинается литература в высоком ее понимании. Я по-честному хочу читать Бунина, Куприна, но не могу, у них фразы другие, когда есть придаточное предложение, у меня глаза болеть начинают. У Хемингуэя фразы короткие, диалог построен так, что я мурашками покрываюсь и понимаю: это живой разговор. Еще для меня писатель «на века» – американский автор детективов Дэшиел Хэммет. Я считаю, это лучшее и филигранное из всего, что было когда-либо написано людьми.

Янина Гончарова

Прошлогодние гастроли Cirque du Soleil в России показали, насколько большие и маленькие жители мегаполисов нуждаются в чуде. Судя по всему, и артистам самого знаменитого цирка в мире у нас понравилось – этой осенью мы увидим шоу Saltimbanсo. О том, насколько частыми станут визиты в Россию и как же именно нас будут удивлять, мы поговорили с генеральным директором Cirque du Soleil Rus Натальей Романовой и директором творческой группы Кармен Рюст. Кармен стояла у истоков Cirque du Soleil, участвовала в создании представлений Alegria, Mystere, Delirium и Saltimbanсo.

Кармен Рюст

– Какова основная линия вашего шоу?

– В 1992 году, когда создавалось шоу в полномасштабной версии, все средства массовой информации говорили, что через 30 – 50 лет большинство населения планеты будет жить в городах. Шло переселение человечества в большие города. В то же самое время большие города считались источником различных угроз и зла – вспомните Нью-Йорк в начале 90-х годов. Таким образом, появилась идея показать эволюционную сторону мегаполиса и продемонстрировать, что путем коммуникации и обмена общество растет и развивается в позитивном направлении. Поэтому наше шоу начинается на уровне сцены и поднимается вверх по мере своего развития, начиная с трио Adagio внизу до воздушного балета Bungee, когда у зрителей появляется впечатление, что они смотрят на волшебных птиц или ангелов, летающих по небу.

– Страна, в которой дается представление, как-то влияет на шоу? Есть особенности в зрительском восприятии?

– Представление, будучи отражением идеи, которая имеет глобальное влияние, принимается аудиторией по всему миру. Разница лежит в культурных особенностях той или иной страны – японцы стесняются хлопать, они боятся побеспокоить артистов, американцы громче и эмоциональнее. Но в этом туре все ожидают, как это воспримет российская аудитория.

– Много ли русских артистов занято в Saltimbanco?

– Традиционно интернациональный труппа состоит из 51 артиста и музыканта, представляющих 22 разных страны. Сюда же входят три российских исполнителя – все они часть так называемой домашней труппы, которая исполняет эпические акробатические номера – Chinese poles, Russian swing и Bungees. У всех этих исполнителей свои роли – безразличные, революционные и взрывные обитатели вымышленного города Saltimbanco. Наш главный тренер тоже из России.

– По какой причине обновлялось шоу, как оно проходило и что изменилось?

– Основное содержание, идеи и оригинальный сюжет шоу остались такими же – мы только заменили один номер (высотные велосипеды на проволоках) из соображений безопасности. Из-за еженедельной смены декораций не было возможности обеспечить безопасность проволочной конструкции. Мне хотелось добавить энергии, идей и драйва и донести начальную задумку до обновленной труппы. Техническое оборудование и техника исполнения были обновлены, мы также переделали осветительное и звуковое оборудование, сделали сцену выше над землей и «LEGO-лизировали» всю площадку, чтобы сделать ее более гибкой и мобильной для постоянно путешествующей и перевозной арены.

– Saltimbanco посетило уже 200 городов мира. Сложно даже представить, сколько было дано представлений. Как добиться того, чтобы каждый спектакль игрался как премьера?

– На самом деле трудно представить, но уже через полгода, в апреле, шоу будет отмечать 20-летнюю годовщину. Прежде всего, когда мы подбираем артистов для нашего представления, мы ищем людей, которые кроме таланта и желания изменить свою жизнь готовы принять путь самодисциплины и выдержки. Это относится не только к акробатической части труппы, но также и к певцам, которые должны знать, как сохранить голос при 8 – 10 выступлениях в неделю. Люди, приходящие в домашнюю труппу, учатся, тренируются и репетируют для того, чтобы вжиться в роль сольного или группового номера. Здесь всегда есть свобода импровизации для всех артистических дисциплин, которые представлены в труппе. Артистическая команда является ключевой в сохранении ежедневного драйва шоу. Их обязанность – поддерживать артистизм на высшем уровне, проводя тренировки, репетиции, костюмирование и гримирование без опозданий и вовремя, поддерживая здоровье тренировками и фитнесом на максимально профессиональном уровне в любое время.

– Как и кто определяет срок жизни представления?

– Saltimbanco путешествует по миру уже около 20 лет, хотя в начале планировалось, что оно не просуществует больше сезона. Это было пятое оригинальное представление CdS, но параллельно шли другие шоу, а затем появлялись новые. Saltimbanco открыл много новых рынков для CdS, например Азию, и стал продуктом без ограничения по времени, визитной карточкой, шоу, которое продолжает путешествовать по миру. Другой пример – Mystere – первое шоу в Лас-Вегасе, поставленное в 1993 году, по-прежнему пробуждает фантазию и привлекает людей своим нестареющим шармом. А определяет срок жизни представления основатель компании.

– А как возникает новое шоу? От чего отталкивается мысль режиссера? Что первично – трюки и цирковые номера, сюжет или главный герой?

– Сначала появляется идея – это мир Ги Лалиберте и Жиля Сте-Круа, создателей шоу, которые задают основное направление. Они также решают основные бизнес-задачи: в каком формате будет представлено шоу, будет ли оно домашним, будет ли оно гастролировать, пойдет ли оно под куполом или как театральное представление. Также они определяют, кто будет директором, и утверждают основной состав креативной группы. В зависимости от идеи и типа шоу креативная группа создает акробатический или музыкальный «скелет». Короче говоря, сначала от большой креативной группы, чья свобода безгранична, появляется идея, укрепляемая акробатикой, живой музыкой, костюмами, декорациями и энергией исполнителей.

– Что главное в искусстве цирка? Мне кажется, что это желание поразить зрителя, показать ему что-то такое, что раньше казалось немыслимым и невозможным. Но вы наверняка знаете и другие секреты...

– Я думаю, что это желание поразить зрителя, используя артистические и акробатические номера, показывая невероятное мастерство, постоянно повышая уровни трудности и одновременно заставляя думать зрителя.

Наталья Романова

– В прошлом году Cirque du Soleil привозил к нам шоу Corteo, восхитившее русскую публику. Вам известно что-нибудь о том, как оценили эти гастроли сами артисты и создатели шоу?

– Артисты очень высоко оценили российскую публику – они говорили о том, насколько интенсивным был постоянный обмен энергией с залом на всех представлениях. А ведь именно это питает артистов во время выступлений.

– Есть ли у шоу ограничения по возрасту?

– Мне кажется, нет. Saltimbanco в силу своей яркости и разнообразия идеально подходит для всей семьи, в том числе и для детей, даже маленьких. Обычно мы говорим нашим зрителям, что наши шоу скорее для взрослых, поскольку в них есть философская идея, притча, но тут мы с уверенностью можем звать семьи с детьми. Каждый член семьи увидит что-то свое, интересное ему в этом праздничном, веселом и ярком спектакле. Тем не менее, только вам решать, сможет ли ваш ребенок провести два часа на представлении или нет.

– Есть ли в планах Cirque du Soleil создание в России «постоянного» шоу?

– Пока нас больше интересует постоянное присутствие – мы хотим познакомить как можно большее количество российских зрителей с многогранным творчеством Cirque du Soleil, сделать наши шоу ожидаемым и привычным элементом российского культурного ландшафта.

– В популярности Cirque du Soleil есть и немалая заслуга менеджмента. Есть ли какие-то секреты у тех, кто продает шоу?

– Чувствовать рынок, присутствовать на нем лично, постоянно держать руку на пульсе. Второй момент – наличие сильных партнеров, столь же увлеченных этим проектом и готовых задействовать свои ресурсы. Главное – любовь и восхищение шоу, артистами, командой создателей, против чар которых, поверьте, очень сложно устоять.

Антон Шобанов

15–23.10 – Екатеринбург.

26–30.10 – Казань.

2–13.11 – Москва.

16–21.11 – Санкт-Петербург, Ледовый дворец.

«Комик-трест» – это клоунский театр или нет? Никто не может определить, в каком жанре они работают. Потому что они сами и есть жанр!

«Комик-тресту» 20 лет. Нет, он не подводит итоги. Но и итоги его не подвели.

НН Что произошло с юмором за 20 лет?

Вадим Фиссон. У меня тут было откровение по поводу перемены времен. Мы играли «Рататуй», после спектакля ко мне подошла женщина и говорит: «Как хорошо! А мы боялись к вам идти – название “Комик-трест” нас смущало». И меня переломило. Оказывается, люди сейчас боятся идти на юмор! Мы же живем во времена бабочек: все кругом, как бабочки, для коллекции, прикалываются.

Игорь Сладкевич (Жучок). Потому что юмор поставлен на поток. Но мы не занимаемся текущими темами, как некоторые современные сатирические бригады...

В. Ф. Типа утром в газете, вечером на банкете...

НН А вы смешите с точки зрения вечности?

В. Ф. Ну уж не надо таких слов – мы еще не превратились в пансионат для престарелых работников клоунады, где седая клоунесса Фиссон и так далее... Дело в том, что по-английски мы называемся «Комик-траст», а «траст» переводится как «доверие». То есть мы начинаем шутить с публикой, чтобы потом поговорить о серьезных вещах. Это как когда садишься в поезд, который до Владивостока идет, и сначала пару анекдотов сбрасываешь на соседа по купе, а уже потом грузить его начинаешь. После анекдотов человек проникается к вам доверием, понимает, что вы его не обидите. Но сейчас в России юмор стремится к плоскости.

НН А на Западе?

И. С. Там это случилось давно, все уже привыкли.

НН Однако вы с успехом там гастролируете...

В. Ф. Когда мы с «Белой историей» ездили по миру, англичане говорили, что это пародия на их королеву, итальянцы были уверены, что мы высмеиваем Берлускони, а немцы сказали: как вы австрияков вдели!

НН Почему зрители могут по пять раз ходить на один и тот же ваш спектакль?

Наталья Фиссон. Потому что он модифицируется. Мы показываем наброски спектаклей нашим друзьям-зрителям, проверяем их реакции...

В. Ф. Называем эти показы сырниками. Только не путайте их с капустниками: капустник устраивают, чтобы потешить себя, а сырник – чтобы накормить другого.

Н. Ф. Ведь мы не театр, а театральное товарищество.

И. С. В театр приходят служить, а в товарищество – дружить.

НН Не в службу, а в дружбу: расскажите какую-нибудь ужасно смешную историю из вашей творческой жизни.

В. Ф. Самое ужасное произошло15 лет назад, еще при губернаторе Яковлеве, когда нас позвали в Смольный на новогоднее представление.

Н. Ф. Мы выступали в парадном зале перед трибуной с Лениным. А у нас есть такой эпизод: старый Буратино влезает на трибуну и провозглашает: «Власть Карабаса-Барабаса свергнута! К власти пришел я, Поленов Буратино Карлович!»

В. Ф. Яковлев смеялся громче всех. А после этого мы вышли из Смольного и не увидели нашего микроавтобуса. Ну, думаем, украли. Оказалось, нет – откатили в сторону. Вечером за новогодним столом Наташа сказала: сегодня, когда я вышла из Смольного и не увидела нашего «Мерседеса»... А я говорю: стоп! Это уже тост!

После этого случая Яковлев вскоре из губернаторов ушел. Но успел дать нам премию за успехи в области архитектуры и искусства.

НН Какие еще пики счастья случались за 20 лет?

В. Ф. Вся наша жизнь похожа на кардиограмму: вверх – вниз. Если не будет плохого, не поймешь, что хорошо. А прямая линия – это смерть. Вот спросите у нас, в чем секрет нашего выживания, и я отвечу: а хрен его знает! Для меня пик – это не награды, а зрители, которые к нам приходили. Барышников, Анни Жирардо, Тонино Гуэрра. Эти люди для меня небожители, и приходили они на мой спектакль. А вообще Немирович-Данченко говорил, что театр существует 25 лет. Так что у нас впереди еще 5 лет активной творческой работы.

НН Собираетесь сделать очередной рывок?

В.Ф. Посмотрите на нас: какой рывок? Мы уже порвали все что можно.

НН Неужели будете почивать на лаврах?

В.Ф. Лучше вообще не почивать, а лавры использовать в борщи.

НН Кстати, о борщах. У каждого, поди, по заработанному «Мерседесу»?

Николай Кычёв (Кока-Коленька). Да нет, всего лишь один на всех: вон наш автобусик во дворе стоит.

В. Ф. Однажды мы на нем до Ирландии доехали через три парома, а можем и до какого-нибудь Усинска добраться. Я, когда в театральном институте учился, этот самый Усинск строил. Через 25 лет вернулся и понял, что так ничего и не построил.

Н. К. Там нефть, газ, аэродром, а дорог вообще нет. Ну, еще по реке в навигацию можно…

Н. Ф. А когда была закрыта граница с Грузией, мы туда на международный театральный фестиваль ездили через Эстонию. Как нас там встречали! Услышав русскую речь, к нам бросались и говорили: «Братья, не верьте, что по новостям говорят! Мы вас любим!»

НН Говорят, грузинская молодежь русского уже не знает...

Н. Ф. Неправда, все интеллигентные молодые люди учат русский и английский. Нас зазывали в гости, угощали. Один раз даже украли – грузинский театр пантомимы увез к себе прямо с фестиваля.

В. Ф. Иногда мы, конечно, и летаем. Чаще всего на Запад, а тут как-то полетели в Челябинск нашими авиалиниями. Обслуживал нас стюард – не очень хорошо, но старался. Я прошу яблочный сок – он приносит томатный, прошу одеяло – он подушку тащит. «У вас прекрасный сервис!» – сказал я ему. «А что делать?» – развел он руками. В этом есть что-то родное и парадоксальное. Как и в том, что театром пластического жанра «Комик-трест» успешно руководит человек без ног, что этот театр из трех актеров и одного режиссера не раз представлял искусство великого города за рубежом.

И. С. Мы обыденность переворачиваем!

В. Ф. И по этому поводу хотим устроить красивый юбилей. Начнется он 28 сентября: на Большом проспекте Васильевского острова откроется наша фотовыставка на рекламных щитах. За 20 лет скопилось огромное количество фотографий наших спектаклей, нас снимали лучшие мастера – Андрей Чепакин, Валерий Плотников, Саша Беленький, Валерий Потапов.

Н. Ф. И люди, увидев смешные рожи, может, изменят отношение к рекламным площадям.

В. Ф. А потом будет презентация выставки в «Бродячей собаке».

Н. Ф. Там впервые прозвучало название «Комик-трест». В 1991 году в городе проходил конгресс соотечественников, приехали дети тех людей, которые посещали «Бродячую собаку» в начале двадцатого века, и Владимиру Склярскому удалось открыть этот знаменитый арт-подвал после десятилетий забвения.

И. С. Тогда сутки откачивали из подвала воду помпой.

Н. Ф. Привели в порядок зальчик со сценой, на нее вышли солисты Кировского театра, группа «Колибри», Кирилл Миллер с компанией и мы.

В. Ф. Но и в зале «Карнавал», что в бывшем дворце бывших пионеров, много священного для нас – мы там над «Секонд-хэндом» работали. Поэтому в октябре устроим там юбилейный гала-концерт. А потом будем гастролировать по Петербургу. Мы ведь бродячие и хотим отыграть в местах, которые для нас памятны. В конце концов обоснуемся в Учебном театре на Моховой, в «Толстой-сквере» и в «Чаплин-клубе», покажем там все шесть наших спектаклей. Закончится все в «Эрарте» кинофестивалем, в котором примут участие три документальных фильма про нашу жизнь.

Н. К. А чего, настоящий кинофест в масштабе клоунского театра!

В. Ф. Клоунский театр у нас или нет, тут надо разбираться следующие 20 лет.

НН Можно провести научную конференцию по поводу вашего жанра.

В. Ф. Какой-нибудь профессор выступит с докладом «”Комик-трест” в современном контексте театрального постмодернизма»...

Н. Ф. О нашем жанре. В Греции после спектакля вышла одна пожилая гречанка – у нее был небольшой запас английских слов, и она сказала только: «Very good but very special. Very special but very good». Потом на фестивале в Турине мы рассказали об оценке нашего творчества пожилой гречанкой, и теперь многие западные актеры и режиссеры, увидев нас, радостно кричат эту английскую фразу.

В. Ф. Но самый лучший комплимент нам сделали в Москве, когда мы играли «Белую историю». Одна журналистка спросила, в каком жанре мы работаем. А Юрий Рост сказал: «Неужели вы не понимаете, что они сами и есть жанр?!»

Ирина Дудина

Погружаясь в индустрию роскоши, постепенно перестаешь чему-либо удивляться… Хотя ее творцы регулярно и с завидным упорством стремятся все-таки нас удивить.

Аксессуары бывают разные…

Новинка № 1:

крутая «мобила» для крутой «тачилы»

Да простят меня лингвисты за столь жаргонное название этой статьи, но иногда без «красного словца» просто не обойтись.

Традиционно концептами нас балуют автоконцерны. Для них это не только возможность доказать городу и миру свое техническое превосходство, но и продемонстрировать свое корпоративное видение будущего.

Может быть, двигаясь именно в этом русле, канадская компания Mobiado, производящая мобильные телефоны класса люкс, на прошедшем в конце марта Baselworld-2011 решила представить искушенной публике концепт Mobiado CPT002, разработанный в сотрудничестве с британским производителем автомобилей Aston Martin.

Хотя пока это всего лишь концепт, но по сравнению с существующими мобильными luxury-«аналогами» типа VERTU, Dior, Versace, Gresso или же Ulysse Nardin с TAG Heuer впридачу выглядит он довольно прогрессивно как с технической, так и с эстетической стороны. Ведь CPT002 – это первый прозрачный телефон. При этом его «прозрачность» вовсе не иллюзия – такова конструкция аппарата, где прозрачный сенсорный экран покрыт сапфировым стеклом и скреплен платиновыми боковыми пластинами.

Глядя на него (или сквозь него, если угодно), можно даже сказать, что, отказавшись от своих бесконечных вариаций на тему «прямоугольник с маленькими круглыми кнопками», компания Mobiado шагнула сразу в будущее… Ведь помимо собственно функций «быть телефоном-смартфоном» данный аппарат еще предназначен служить ключом для владельца Aston Martin. Причем взаимодействие телефон–автомобиль задумано очень серьезное: от автоматической разблокировки дверей при приближении водителя к машине и работы в качестве навигатора до участия мобильного телефона в работе систем безопасности автомобиля. Например, встроенный в CPT002 акселерометр при аварии должен подать сигнал бортовому компьютеру, который исходя из характера движения тела водителя рассчитает оптимальное раскрытие подушки безопасности. Не знаю, как на практике, но звучит очень наворочено.

О стоимости пока не сообщается. И Aston Martin, естественно, в комплект не входит.

Новинка № 2:

1000 и одна бриллиантовая ночь

Без всякого сомнения, в топе пристрастий прекрасной половины человечества сумочки занимают лидирующую позицию. И в соответствии с великим экономическим постулатом о спросе и предложении данный аксессуар нередко попадает в поле зрения ювелиров-экспериментаторов, которые зачастую просто уже не знают, что бы еще сделать из золота и куда бы еще налепить бриллиантов.

И здесь безусловным лидером является ювелирный дом Mouawad, представивший не так давно самую дорогую женскую сумочку The Mouawad 1001 Nights Diamond Purse, стоимость которой составляет $ 3 800 000.

Клатч, имеющий форму сердца, сделан из 18-каратного золота и усыпан 4 517 бриллиантами (в том числе 105 желтыми и 56 розовыми), общий вес коих составляет 381,92 карата. Дизайн сумочки выполнил знаменитый коллекционер бриллиантов Роберт Муавад (Robert Mouawad), а чтобы ее изготовить, десяти ювелирам компании потребовалось около 1000 часов кропотливой работы каждому.

Но даже при таких трудах функциональность и практичность сего аксессуара остается на втором плане. Впрочем, это не очень беспокоит семейство Муавадов, ведь созданный ими в 2003 году в сотрудничестве с Victoria’s Secret самый (на тот момент) дорогой бюстгальтер, названный The Very Sexy Fantasy Bra и оцененный в $ 11 000 000, до сих пор не продан. Похоже, сумочку The Mouawad 1001 Nights Diamond Purse, выставленную сегодня во флагманском бутике Mouawad в Dubai Mall (ОАЭ), ждет такая же судьба...

Новинка № 3:

очки в норковой оправе

Увы, я не могу похвастать своим пристрастием к брэнду Givenchy, хотя в последнее время их аксессуары стали меня довольно сильно забавлять...

Если в прошлом году я немало впечатлился жуткими кожаными масками a-la садомазо Дарт Вейдер из летней мужской коллекции, то очки в норковой оправе из зимней коллекции следующего года меня (как очкарика-практика, в первую очередь) окончательно «убили»!

Отдавая должное креативному мышлению Риккардо Тиши (Riccardo Tisci), я тем не менее не могу понять таких его высокомодных экзерсисов. Ведь когда-то модный дом старого аристократа графа Юбера де Живанши (Hubert de Givenchy) создавал по-настоящему красивые вещи…

А уж решение Бернара Арно (Bernard Arnault), главы холдинга LVMH, заменить великого Джона Гальяно (John Galliano) на посту креативного директора дома Dior именно Тиши выглядит, по крайней мере, странным… Впрочем, как и сами меховые очки от Givenchy.

Роджер Уотерс — создатель Pink Floyd. Другие слова, пожалуй, и не нужны. 25 апреля он привезет в СКК «Петербургский» новую версию знаменитой «Стены».

– Расскажите, почему вы решили возродить «Стену» и именно сейчас устроить мировое турне?

– Пару лет назад я закончил тур, половина программы которого составляла «Темная сторона Луны», и он имел большой успех. Тогда поначалу я довольно неохотно взялся за возобновление всех этих классических вещей, но в итоге все получилось очень удачно, и тур мне понравился. Поэтому, когда он закончился, я решил, отдохнув немного, взяться еще за один. Лори, моя подруга, предложила попробовать «Стену». Сначала мне это показалось слишком сложным, и вот прошло время, а я все еще не могу понять, как же это у нас все-таки вышло. Было действительно очень сложно отправиться назад в 1980 год, и это должно было стоить кучу денег, но я все-таки надеялся, что все может получиться.

Поэтому я начал переговоры с Марком Фишером, который делал изначальный вариант, и он сказал, что считает это возможным. Он сказал, что можно сделать так, чтобы фигуры двигались и даже рассыпались, не лишаясь на самом деле рук или ног, и я подумал: «Ладно, мы это сделаем».

– Источником вдохновения для «Стены» послужили ваши детские переживания. Как много значила та детская травма для ее написания?

– Я думаю, написание «Стены» было для меня очень важным терапевтическим процессом. Это было очень важно для большего понимания собственных чувств. Не только сама травма, связанная с потерей отца, но и понимание того, что я чувствовал себя чужим среди людей. Я уверен, что музыка может лечить на всех уровнях: не только когда вы пишите песни, которые что-то для вас значат, а даже простое вызывание различных звуков может оказаться очень полезным.

– Размах нынешнего шоу и технологии, которые нужны для его осуществления, очень отличаются от того, что было в 1980-м. Именно поэтому возобновление не произошло раньше?

– На самом деле тут две причины. Первая в том, что проекция изображений, в которой заключается большая часть всего шоу, стала на порядок легче, чем раньше. Тогда мы пользовались старыми 35-миллиметровыми проекторами, а теперь у нас современные системы видеопроецирования. 15 проекторов висят на тросах напротив стены, в то время как раньше проекторы приходилось устанавливать прямо среди публики. Вторая причина – цены на билеты. Люди сегодня готовы заплатить больше за то, что они действительно очень хотят увидеть. Сейчас можно сказать, что порой цены слишком высокие, и это будет правдой. Но все-таки теперь больше людей, которые готовы заплатить эту цену за рок-представление.

– Вы сказали, что во время шоу на стене будут проецироваться изображения погибших любимых людей. Вы не опасаетесь, что это заставит зрителей, пришедших на развлекательное мероприятие, почувствовать себя неловко или загрустить?

– Да, возможно, зрители это почувствуют. Но я никогда и не стремился просто развлекать людей. Мне хочется, чтобы то, что я делаю, тронуло бы их и как-то эмоционально задело. В противном случае я бы работал в развлекательном шоу.

В моем шоу есть такой момент… На своем сайте я попросил людей присылать мне фотографии и истории об их любимых, погибших на войне или еще как-то. И довольно немало людей откликнулось. Многие из этих историй о Ближнем Востоке, но есть и о Второй мировой войне, и некоторые даже о Первой мировой. И наш план заключается в том, чтобы использовать часть этих фотографий во время шоу, чтобы почтить их память. Возможно, в их числе будет и мой отец. Вы знаете, нам, кого никогда не подрывали в танке, кому никогда не отрывало ноги, трудно представить себе ту невероятную травму, которую можно получить в таких обстоятельствах. Или вы просто мирный житель в Фаллудже, и внезапно в небе появляются бомбардировщики… А ваши дети в этот момент играют в саду. И вдруг двое из них превращаются просто в куски плоти, размазанной по стене, а третьему отрывает ноги. Что вы такого сделали? Просто жили своей жизнью. Почему это случилось? Похоже, что мы слишком много смотрим телевизор и как будто закрываемся стеной от того, насколько яростно разрушительным может быть насилие. Я стараюсь не привыкнуть к подобному… Я стараюсь ужасаться и сопереживать этому каждый день моей жизни и надеюсь передать эти чувства в новой версии «Стены».

– «Стена» создавалась под впечатлением от одного случая, когда вы играли на сцене и вдруг осознали, насколько велика дистанция между вами и публикой. Перед пресс-конференцией нам показали фильм, в котором вы совсем недавно исполняли песни из «Стены», в частности Another Brick in the Wall, part 2, и похоже, что вы весьма рады быть на сцене и взаимодействовать с залом. Интересно, насколько вы изменились как выступающий вживую артист по сравнению с тем временем, когда была создана «Стена»?

– Это очень интересный вопрос. Я сейчас совершенно другой и чувствую себя на сцене совсем по-другому. За последние 30 лет я пришел к новому ощущению слияния с публикой, и сейчас я двигаюсь в этом направлении, вскармливая в себе это чувство, потому что это здорово и хорошо. Сейчас мне хочется поддерживать зрительный контакт с публикой и радоваться тому, что ей действительно нравятся мои песни, это дает чувство общности. В то время как раньше я был настолько скован, что чувствовал себя как гость, пришедший на вечеринку и стоящий в одиночестве в уголочке, ни на кого не смотря, куря сигареты и всем своим видом показывая: «отстаньте от меня». Слава богу, с тех пор я немного повзрослел, и сейчас мне нравится выступать перед публикой.

– Не устаете ли вы от гастролей и чувствуете ли себя в силах вести активную гастрольную жизнь в будущем?

– Сложно представить, что в 80 лет мне захочется поехать на длинные гастроли с 55 концертами. Напоминаю, что это будет всего через 14 лет. Сейчас мне 66, поэтому вероятно, что в будущем настанет такой момент, когда мне не захочется больших физических нагрузок. Но в данный момент я вполне бодр и не ною в связи с поездками. Перед гастролями я даже стал тренироваться, так как знаю, что они потребуют много сил.

– Не собирались ли вы пригласить Дэвида Гилмора и Ника Мэйсона присоединиться к работе над «Стеной»?

– Смешно, но парень по имени Хэнк Стэйнбреннер, чьему отцу принадлежит New York Yankees, как-то предложил поставить «Стену» на стадионе Yankees, так как они собирались проводить на своем новом стадионе рок-концерты. Он связался со мной и сказал: «Спроси у Гилмора», а я ответил, что мне несложно спросить, но я подозреваю, что он откажется. Поэтому я попросил своих людей связаться с его людьми, чтобы они поговорили с ним, и через 20 минут его люди сообщили мне через моих людей, что он отказывается! Что было совершенно предсказуемо. Дэйв никогда бы не стал участвовать в «Стене».

Кто знает, сыграем ли мы снова когда-нибудь вместе, я без понятия. Я был бы счастлив снова сыграть с Дэйвом и Ником, если бы представился такой случай, как это получилось с Live 8, но теперь, к моему огромному сожалению, без Рика Райта нас все равно было бы всего трое. Я бы хотел это сделать. После Live 8 этот мячик всегда был только у Дэвида. Захочет он его отбить обратно – будет здорово! Что-то я сомневаюсь, что он захочет, но я был бы только рад.

– Какие чувства возникают у вас по поводу того, что такая личная вещь, как «Стена», настолько сильно повлияла на миллионы людей?

– Это мне безгранично приятно. Иногда меня останавливают на улице, оглядываются, а иногда говорят, что хотели бы просто поблагодарить меня, что очень приятно.

– Что вам вспоминается по поводу представления «Стены» в Берлине в 1990 году в ознаменование падения Берлинской стены? Что вам больше всего тогда запомнилось?

– Все это очень сильно меня затронуло. Я как сейчас помню, как стоял на той сцене и смотрел на огромное количество собравшихся людей. Это был незабываемый вечер.

После того как Леонард Чешир сказал приветственную речь, на сцену вышли мэры Западной и Восточной частей Берлина – у меня до сих пор мурашки по коже, такой это был хороший человек, Леонард Чешир.

После этого началось представление, но все было как во сне, у нас вырубилось все электричество на второй песне, а потом снова на Mother, и я так напугался, что отходил потом от этого стресса всю первую часть. А когда шоу закончилось, нам нужно было еще перезаписывать эти две песни, так что я пробыл там до трех-четырех утра. Помню, как я стоял на сцене и видел перед собой бескрайнее море лиц, и это было что-то невероятное. Не знаю, сколько там было людей, точно больше 300 тысяч пришли нас послушать, это очень тронуло.

Когда все закончилось, за сценой организовали вечеринку, и восточные немцы, рабочие сцены, взяли и убрали стену, за которой мы сидели! С другой стороны оказался бар, люди тоже сидели, выпивали. Кто-то из восточных ребят решил устроить свою маленькую революцию, вот они и сломали ограждение. Это было так круто! Конечно, получилась настоящая суматоха, но символически это очень соответствовало ситуации.

Я зашел к Билу Грему, американскому продюсеру, у него семья из Берлина. Я зашел к нему после шоу, уже почти на рассвете. Мы просто слонялись, и в руках у нас были обычные пакеты с какими-то вещами. Я сказал: «Привет, Бил!», а он постоял, посмотрел на меня, а потом как заплачет. Такие были эмоции!

– Уже довольно много времени прошло с вашего последнего сольного альбома, есть ли у вас какие-то планы на этот счет? Или вы замахиваетесь на оперу?

– Смешно, но я как раз только что переписал первый акт моей оперы Ca Ira и приготовил ее к сценической постановке. Я собираюсь поставить ее в пяти городах Южной Бразилии, все должно быть готово к сентябрю 2011-го. Я очень этого жду, потому что прошлый подобный опыт пару лет назад в Манаусе открыл мне глаза на многие вещи, и с тех пор я много работал в этом направлении.

Альбом? У меня столько песен, и я все время собираюсь как-то организовать их в новый альбом, но почему-то все руки не доходят. Но я уверен, что когда-нибудь это сделаю. Точно, уже довольно много времени прошло с последнего альбома. 18 лет – большой срок.

– Многие темы, затронутые в «Стене», сегодня звучат очень актуально. Не кажется ли вам привлекательной идея использовать возможности социальных сетей и новых средств связи, чтобы сделать современный мир лучше? Или вы не большой поклонник современных технологий?

– У меня на сайте есть материал, где я пишу о том, что новые средства общения в Сети являются палкой о двух концах, но лично я смотрю на них с большим энтузиазмом, мне нравится идея того, что благодаря Интернету мы можем разделить друг с другом нашу способность общаться на личном уровне. Но всегда существует опасность того, что он же может быть использован как средство социального контроля.

Это у меня новая страничка, у меня раньше ее не было, и есть еще дополнение к ней на Facebook – я захожу, читаю, что пишут люди, когда им есть что сказать по поводу разнообразных вещей. Здорово наблюдать, как люди общаются друг с другом, обсуждают что-то, я имею в виду, именно общаются, а не просто: «да пошел ты, сам дурак». Настоящие обсуждения, это здорово. Я пишу много электронных писем и новости читаю в Интернете, не читаю газет. Когда я утром включаю Интернет, моя стартовая страница BBC, и она мне кажется очень полезной, и еще я часто захожу на Radio 5 Live и некоторые другие сайты.

Перевод: Екатерина Нелюбова

Шнур не раз заявлял, что «Ленинград» похоронен навсегда, но не удержался и возродил свою легендарную группировку, подогрев интерес, своевременно выпустив пластинку «Последний концерт “Ленинграда”». Вместо «за упокой» получилось «за здравие».

— Сергей, с чего вдруг вы возродили свой «Ленинград»? Ностальгия замучила?

— Ностальгия… Ну, да, есть такое. Я ностальгирую по гримерке, по репетиционной точке. Даже не по выступлениям, а именно по той атмосфере, что царила в гримерке. Но на самом деле появились какие-то произведения, которые в рамках группы «Рубль» мне показались неуместными. Так что это абсолютно вкусовые вещи.

— К слову о «живых» концертах. Многие наши музыканты завидуют западным коллегам, зарабатывающим в основном пластинками, а не живьем выходя на сцену.

— Я думаю, что нигде уже больше не зарабатывают записями, потому как происходит общая стагнация и упад музыкального рынка. Что вы хотите – всеобъемлющий Интернет, все можно скачать. И врать не буду, и я скачиваю – потому что это проще.

— Вы вызвали бурную реакцию клипом на песню про «Химкинский лес». Как вам идея, мол, это «кремлевский заказ»?

— Ну, у нас же повсюду прослеживается конспиралогия. Никак нам не живется без теорий заговоров, любое телодвижение объясняется теневым, закулисным правительством. Когда вот так киваешь с умным видом «ага, ну конечно, это же заговор», автоматически снимаешь с себя любую ответственность. С этим легче жить. А еще, мне кажется, людям проще жить в черно-белом мире, им не нужно какое-то разнообразие оттенков цвета.

— И все же, если бы поступил заказ, выполнили бы его?

— Мне кажется, у кремлевских пиар-служб есть гораздо более серьезные ресурсы, нежели заказ какой-то песни Шнурову. Правда, смешно же.

— И все же, с чего вдруг вы выступили и в защиту Химкинского леса, и с критикой своих коллег, участвующих во всевозможных политических акциях?

— Да почему же с критикой? Песня поется от первого лица. Так что это в какой-то степени про меня самого.

— Когда вы поете «и поеду гастроли, я концерты давать, буду петь про “доколе им страну продавать”» – это вы поете про себя? И значит, это вы – «последний поэт демократии»?

— Ну да, в кавычках — «последний поэт демократии». Такая ироничная вещь получилась. И проблема этого леса меня не очень трогала. Просто раздражал этот информационный шум вокруг него. Ведь мы даже не знаем, где он находится, этот Химкинский лес, но все про него шумим. Меня стало тошнить от этой конъюнктуры, вот и написал песню.

— То есть вам, по большому счету, все равно – спасают лес, или, бог с ней, с природой, пущай вырубают?

— Не мне судить. Я знаю, что и дороги нужны… Понимаете, все разбираются во всем, начиная от футбола и заканчивая строительством дорог. Б…ь, уже невозможно. Я пытаюсь разбираться в музыке. Я готов отвечать только за самого себя. Я понимаю одно – человек по определению не может разбираться во всем. Если кому-то кажется, что высказывать свое мнение по любому поводу, даже если ты лох в этом деле, это демократия, то мне так не кажется. Демократия, на мой взгляд, это возможность какого-то диалога и отсутствие зашоренности, и умение осознать, что ты чего-то не понимаешь, и пусть этим займутся профессионалы. И вообще, смешно говорить о демократии у нас. Она возможна лишь в образованном обществе. Наше же общество необразованно. Невозможно от человека необразованного, безответственного, не интересующегося ничем требовать какой-то инициативы. Это преступление. К тому же у нас вокруг сплошь дилетанты. Вон, все музыканты очень скверно владеют музыкальными инструментами. И им почему-то от этого не стыдно. Зато они все знают про Химкинский лес.

— А на всякие политические акции вы не ходок? На баррикады лезть никогда не тянуло?

— На баррикады? А вы бы полезли?

— Нет, я конформист.

— Вот и я отчасти. Нет, в большей степени конформист. Никуда я не полезу. Мне не нравится все эти марши несогласных, вожди всякие. Я ведь, на самом деле, никогда ни против чего не протестовал. И потом, можно участвовать в политических акциях, можно не участвовать, наблюдая со стороны, результат-то все равно не от нас зависит. И вообще, я толпу не люблю.

— Но поговорить-то о политике любите с попутчиками, когда вы куда-то едете или летите?

— В поездах и самолетах я читаю и с народом не общаюсь.

— Кстати, недавно в одной питерской галерее вы представили любопытный арт-проект – «Летное поле», воссоздающий атмосферу аэропорта «Пулково» (на большом полотне, разделенном надвое, изображены два самолета).

— Да, мы как-то с Димой Шориным (соавтор проекта. – Прим. авт.) пили-пили и вдруг подумали: вот есть же картина «Грачи прилетели». И у нас что-нибудь подобное будет. У Димы получилась светлая картинка – «Москвичи прилетели». А у меня ночная, изображающая прибытие граждан из бывших наших республик.

— Обреченные такие идут, нахохлившиеся. Да еще в ночи. Почему вы выбрали темную сторону?

— У меня было много черной краски, а у Димы – белой. Вот и все. Да не было у меня выбора, ну что я еще мог выбрать, как не ночь?

— Что, не любите самолеты? Боитесь летать?

— Нет, не боюсь. С тех пор, как первый раз в 98-м году полетел, так и летаю каждую неделю. Мне нравится, что Господь Бог еще позволяет нам летать, что мы можем еще взирать на эти облака. И что-то делать в этой жизни. И когда он говорит мне: «Сука, посмейся сам над собой!», я смеюсь. Смешно же… Но вообще, я счастлив, когда выхожу из нутра самолета. Эта машина для меня – символ смерти. Посмотрите на турбины – это же очень страшно.

— А какова дальнейшая жизнь «Летного поля»?

— Скорее всего, мы подарим его музею «Пулково». Оказывается, в «Пулково» есть музей. Я об этом и не знал. А еще с Димой Шориным мы придумали серию «Плохие люди» — будем писать портреты друг друга.

— Вы себя ощущаете «плохим человеком»?

— Ну, в этом больше иронии. Потому что все вокруг считают себя очень хорошими, люди довольны собой. Непонятно почему. Я к таким не отношусь.

— Сергей, а правда, что в студенчестве вы рисовали в Эрмитаже копии с картин голландцев? Почему именно голландцев?

— А что заказывали, то и рисовали – они продавались хорошо.

— Кто-то мне сказал, что вновь вы стали рисовать в 2005 году. С чего вдруг? Что-то случилось?

— Да, я уйму всего накрасил. Не знаю, захотелось вдруг что-то сказать. До того я бухал каждый день – все мне казалось фееричным и праздничным. А тут решил всплыть со дна.

— И к своему художеству серьезно относитесь?

— Нет, конечно. Это все мазня. На самом деле меня интересует только энергия. А под каким соусом ее преподнести – абсолютно не важно, главное, чтоб была энергия.

— И все же, это несерьезное отношение не помешало вам создать художественное направление «брэндреализм».

— Ну да, «брэндреализм» — это замещение истинной реальности реальностью сделанной. Посмотрите, ведь реальность куда-то уходит от нас. Та реальность, в которой мы живем, – она сделанная. И я ничего не придумываю нового, я лишь констатирую факт.

— Но почему же реальность сделанная? Вы в реальности идете в магазин, покупаете продукты.

— Продукты «сделанные». Я ведь сам не срываю яблоко с дерева. И я уже не говорю про артистов. Если мне попадается журнал «про звезд», я процентов 70 из них не знаю. Это какие-то персонажи фантастической истории про Бэтмена, к реальной жизни они не имеют отношения.

— А виртуальная реальность? Вы подсажены на Интернет?

— Был именно «подсажен». Поэтому заставил себя переломаться. Сейчас Интернет у меня отключен в принципе. Так что не знаю, что во Всемирной сети происходит. Так что я нахожусь в ладу с собой – мне сложнее е… мозг, нежели другим людям, которые подключены к этой модели.

— Вам никогда не хотелось податься в дауншифтеры?

— Для кого-то это выход. Для меня – нет.

— Один баварский комик замечательно сказал: «Теперь будущее стало страшным». У вас есть это чувство апокалиптичности?

— Мне кажется, будущее наступило, мы в нем живем. А чувство апокалиптичности, на самом деле человечество ощущало во все времена.

— Да, но все же раньше надеялись на светлое будущее.

— Раньше верили в прогресс, что можно победить свои изъяны с помощью каких-то механизмов. Сейчас оказывается, что это не так.

— Прогресс заменил комфорт?

— Это тоже условный комфорт. Некоторым очень некомфортно жить в этом комфортном мире.

— А свое собственное будущее каким видите? Не всегда же будете петь?

— Не всегда. Но я пока не задумывался о том времени, когда не буду петь. И я не гоню от себя эту мысль, просто осознаю, что приму какое-то решение, когда придет время. Сейчас я занимаюсь тем, что мне интересно.

— Просто мне показалось, что вы не случайно зачастили в телепроекты, в большое кино. В сентябре вышел фильм Светланы Проскуриной «Перемирие», сейчас вы снялись в фильме «Борцу не больно».

— Да там маленькая роль, играю опять же «плохого человека». У меня это получается – быть плохим. А про свое будущее в кино… Знаете, мне кажется, у кино-то будущего нет. У нашего точно. Я не вижу нового «Осеннего марафона», «Кин-дза-дзы». Вот этот фильм – кино на все времена, по-моему.

— Значит, любите Георгия Данелию. А из западных режиссеров кто близок?

— Тарантино. Но это общее место.

— Абсурдистика близка?

— Да, мне кажется, это резонирует с жизнью. Повсюду абсурд – достаточно посмотреть на то, как одеваются люди, что они говорят. Я уже не говорю о том, что происходит в телевизоре. Любой театр абсурда отдыхает в сравнении с любым новостным блоком. Хотя я понимаю, что таковы законы жанра, ведь самая хорошая новость – это плохая.

— Что же за существо такое человек, которому противно, но нужно обязательно узнавать, что кого-то посадили, расчленили, взорвали.

— Самое главное слово в этом предложении — «нужно». Почему-то нам нужно потреблять новости. На самом деле, это просто «подсадка». Я не хочу потреблять новости. На мою личную жизнь никак не может повлиять мое знание о происходящем где-нибудь в Зимбабве.

— Но беда в том, что люди и в самом деле предпочитают проживать чужие жизни, каждый вечер стремясь к сериалам, нежели заниматься собственными.

— Что тут скажешь — несчастные люди. Вокруг меня таких нет, слава богу.

— А ваши родители?

— Наверное, они смотрят телевизор. Но я не разговариваю с ними на эту тему. Нам есть еще о чем поговорить.

Елена Боброва