Читайте в журнале “На Невском” № 12 (2011)

Илья Авербух, фигурист, хореограф, режиссер, приобщил к фигурному катанию даже тех, кто никогда и не был фанатом этого спорта. Но ему было мало ледовых телевизионных проектов, собирающих самых известных людей из мира шоу-бизнеса, и Авербух изобрел новый вид зрелищ на льду – ледовый мюзикл «Огни большого города», который, наконец, смогут увидеть петербуржцы.

Илья Авербух. Мы не торопились с петербургской премьерой: Петербург особый город и особая публика. Только идеально «откатав» постановку, мы рискнули представить ее на суд зрителей Северной столицы.

НН Знаменитая картина Чарли Чаплина только дала название проекту, или есть какая-то отсылка к ней?

И. А. Скорее, эта история о слепой цветочнице и нелепом бродяге Чарли – источник вдохновения, отправная точка наших фантазий. В основе нашего спектакля самодостаточный сценарий. Роман Игнатьев, известный по мюзиклу «Граф Монте-Кристо», написал оригинальную музыку. Кстати, песни будут исполняться вживую. В спектакле занято 16 чемпионов по фигурному катанию, более 60 артистов различных жанров – это воздушные и ледовые акробаты, танцоры современного балета…

НН Но почему именно мегаполису вы посвятили свой первый «полнометражный» спектакль?

И. А. Есть масса интересных, проверенных временем произведений – скажем, «Кармен», на основе которой можно сочинить увлекательное ледовое представление. Но мне хотелось воплотить абсолютно оригинальную идею, которая соответствовала бы моему внутреннему состоянию. Мне очень близок образ Чарли Чаплина, человека беззащитного, немного не от мира сего, который пытается выжить в большом жестоком городе. И в нем есть не только трагизм, но и юмор. Именно по такой синусоиде спектакль и развивается: зритель и смеется и переживает за наших героев. А Чарли – это некий стержневой образ, он соединяет различные истории, которые происходят в нашем спектакле. И в духе чаплинского кино у нас добрый, светлый финал: в конце спектакля идет дождь. Для меня он символ очищения от суеты, от бесконечного бега, символ новой жизни, ведь после дождя зарождается что-то новое. Я думаю, этот образ вдохновит наших зрителей.

НН Вы не ограничиваетесь взрослым репертуаром: в Москве покажете «Тайну острова сокровищ», а в Петербург на новогодние каникулы привезете сказку «Пока часы 12 бьют».

И. А. Да, это новогодняя сказка про то, как злые волшебники Холод и Ветер хотят оставить всех без Нового года и заколдовывают волшебные часы города. Ее придумала моя мама, которая всю жизнь работает с детьми, а сейчас она музыкальный художественный руководитель небольшого детского театра. И я с удовольствием воплотил мамины фантазии в реальность. Сказка «Пока часы 12 бьют» одинаково интересна и детям, и их родителям. Взрослые получат удовольствие от мастерского катания фигуристов, ведь на льду будут олимпийские чемпионы Алексей Ягудин, Татьяна Тотьмянина, Максим Маринин и чемпионы Европы и мира Мария Петрова и Алексей Тихонов (кстати, все петербуржцы и знаковые персонажи). Детям тоже чрезвычайно важно видеть качественную работу, а для меня важно воспитывать в них чувство красоты. И, конечно, они будут в восторге от интересной истории, красочных костюмов и спецэффектов.

НН Вы воплотили фантазии мамы, а есть ли какая-нибудь сказка, которую вы с детства носите в себе и мечтаете реализовать на льду? Скажем, «Маленький принц»?

И. А. Нет, вот эту историю я как раз не очень люблю – слишком философская и чересчур грустная. Хотя, признаюсь, я подходил к ней не единожды, но не представляю себе, как визуально ее воплотить. Как, кстати, и «Алису в Стране чудес». Мне кажется, обе сказки настолько внутренне глубоки, что постигать их можно только через слово. Впрочем, сказка, которую я как раз сейчас пытаюсь переработать на современный лад, также глубока и философична – «День рождения инфанты» Оскара Уайльда.

НН Да, это невероятно красивая и очень трагичная сказка о прекрасной дочери испанского короля, безобразном карлике и о разбившихся мечтах... Пираты в «Тайне острова сокровищ», кот, помогающий детям в «Пока часы 12 бьют», и уайльдовская романтика – вы как будто избегаете очевидных атрибутов современности.

И. А. Вы имеете в виду, что мы не показываем роботов? Механика вторгается в жизнь ребенка и без нас. И мне как раз кажется, что мы должны показывать детям настоящую жизнь, а не жизнь среди киборгов или в Сети. Потом, переживания ведь не устаревают, просто о них говорят на другом языке. При этом я не люблю засилья сленга на детских представлениях – в этом мне видится заискивание взрослых перед детьми. Так что в наших спектаклях вы ничего не услышите о гаджетах, сайтах, эсэмэсках... Это не значит, что я сторонюсь современности: если почувствую, что мне есть что сказать про виртуальную жизнь, пойму, что это не надуманное и не дань моде, то поставлю спектакль и на эту тему. Я всегда готов на эксперимент, только надо понимать, ради чего он.

НН Кстати, насчет экспериментов: в новом телевизионном проекте «Болеро» вы рискнули вывести фигуристов на сцену Михайловского театра. Владимир Васильев заметил, что искусство приходит в спорт...

И. А. Да, но при этом нужно сохранять баланс между спортивной составляющей и искусством. Какие-то актерские акценты, драматургия, безусловно, важны, интересная хореография способна придать спортивным элементам дополнительный эффект. Но мне бы не хотелось, чтобы люди к фигурному катанию относились просто как к шоу, которое радует глаз. Все-таки когда уходит спортивная составляющая, становится скучновато. Должен быть элемент соревновательности, переживания за любимых спортсменов: кто же победит?

А что касается «Болеро», то это, бесспорно, проект-вызов, ведь все прекрасно понимают, что балет не пользуется в нашей стране таким интересом, как фигурное катание.

НН Почему?

И. А. Прежде всего потому, что балетный мир немножко закрылся в себе. Он несколько элитарен – отсюда много проблем. Я это вижу по проекту «Болеро». Для непосредственной работы с парами мы привлекли более двадцати хореографов, большинство из них – российские. И именно они несут основную ответственность за номера. И я наблюдаю в этой среде стагнацию и кризис идей, нет поиска новых форм выражения. Я, конечно, не призываю к попсовости в балете, но все же надо развиваться дальше, а не заниматься самолюбованием.

НН Мне вспомнилась ваша история с Томом Коллинзом (совладелец знаменитого шоу Champions On Ice), который в свое время пригласил вас в свое знаменитое шоу и выплатил оскорбительно крохотный гонорар, после чего вы, вернув деньги, сказали себе: «Ну, ничего, вы к нам еще приедете». Как вы считаете, создав продюсерскую компанию «Ледовая симфония», вы приблизились к достижению этой цели?

И. А. Да, конечно. Практически все западные фигуристы мечтают выступать в России. Мы начали с тура по четырем городам российской провинции. И мало-помалу наша «Ледовая симфония» не только встала на ноги, но на сегодня является бесспорным лидером в этой индустрии. Сейчас все мои мечты – развитие жанра синтеза различных видов искусства.

НН И вам бы хотелось стать таким же российским брэндом, каким некогда была «Березка»?

И. А. Я, скорее, стремлюсь к тому, чтобы мы стали таким же мировым брэндом, как цирк Дю Солей. Многие западные продюсеры заинтересовались «Огнями большого города» и сейчас мы усиленно работаем над тем, чтобы спектакль выехал за границу. Я уверен, достаточно только толкнуть камень, а дальше он обязательно наберет скорость… Но здесь очень важна позиция государства. Ведь зачастую решения по цирку Дю Солей принимаются на уровне правительства. К тому же финансовые вливания, которые могут себе позволить западные компании, несоизмеримы с теми, что могут позволить наши бизнесмены. И очень обидно, что мы расстилаемся перед всем, что приходит с Запада, не замечая достижения соотечественников. Такова традиция. У нас легче поставить мюзикл 1965 года, нежели поддержать то, что придумали сами.

Мне бы очень хотелось, чтобы нашлись люди, которые поддержали нас, помогли создать настоящий Ледовый театр, куда зрители приходили бы как в обычный театр, но только вместо сцены был бы красивый лед, дающий фигуристам скорость и возможность реализовать самые неожиданные фантазии…

Елена Боброва

Читайте в журнале “На Невском” № 12 (2011)

Братья-близнецы Валентин и Леонид Носкины – известные петербургские коллекционеры. Собирают современное искусство в свободное от работы время: Валентин Алексеевич – специалист в области ядерной физики, проректор Московского института повышения квалификации работников образования, Леонид Алексеевич заведует лабораторией медицинской биофизики, разрабатывает диагностическую аппаратуру.

В квартире на Каменноостровском все стены увешаны живописью и графикой, как в картинной галерее. И сам хозяин в черном шелковом костюме и богемном галстуке ручной раскраски выглядит на этом фоне вполне гармонично. В коллекции братьев Носкиных работы Михнова-Войтенко, Духовлинова, Гаврильчика, Устюгова, Овчинникова, Гели Писаревой, Елены Фигуриной…

НН Валентин Алексеевич, в Петербурге у представителей культурного слоя картины друзей-художников сами по себе оседают, но не являются коллекцией. А когда человек может назвать себя коллекционером?

Валентин Носкин. Когда у знаменитого коллекционера Чудновского спрашивали, как он пришел к мысли, что нужно собирать коллекцию, он отвечал: «Я никогда не думал, что сделаю это, но как только умер Сталин, я купил первую работу».

НН И когда для вас в этом смысле «умер Сталин»?

В. Н. Когда появились реальные ресурсы, чтобы приобретать понравившиеся нам работы, – в начале девяностых годов. Вопрос собирательства – это вопрос темпа. Сначала был медленный темп, потом он усилился. А реально коллекция стала пополняться в 2000 году.

НН Вы ведь физик по образованию?

В. Н. Я закончил Одесский политехнический институт, работал в Институте полупроводников, в Институте ядерной физики…

НН То есть принадлежите к поколению физиков-лириков, которые занимались научными и инженерными профессиями, но при этом ходили на выставки андеграунда, следили за поэзией…

В. Н. Мы включились в художественную жизнь еще на физтехе. Особенно на меня повлияло знакомство с Абрамом Федоровичем Чудновским, он нас втянул в среду художников. Мы дружили с газаневщиками, сами устраивали выездные зимние выставки в физико-математических школах в Толмачеве, в Усть-Нарве. А первую свою картину я приобрел у Заславского, которого обожаю: он не только прекрасный художник, но еще и публицист, журналист. Картина называется «Марсово поле».

НН У вашей коллекции есть границы?

В. Н. Мы собираем только Петербург и Ленинград, начиная со второй половины двадцатого века. У нас нет только митьков и концептуалистов.

НН Всегда ли вы с братом единодушны в том, какую работу приобретать, а какую нет?

В. Н. Бурных споров не возникает, а обсуждения идут постоянные.

НН То есть у вас такой худсовет двуглавый…

В. Н. Очень худой совет.

НН Совет худой, а результат полненький. Вы прямо вот так, без экспертов, все сами отбираете?

В. Н. Все художники, чьи работы находятся в нашей коллекции, в той или иной мере являются нашими экспертами. Хотя все равно главное – собственное мнение. Ну вот работа Олега Яхнина – ни через какой худсовет она бы не прошла, но это одна из немногих работ, которые я заказывал, существует в единственном экземпляре. Я ждал три месяца, волновался, что же Олег в результате сделает. И он не обманул моих надежд и ожиданий! Так что приобретаем то, что нравится. И вообще это не приобретения, а затраты.

НН Что очень на руку художникам. Как вам кажется, у нас в Питере коллекционеров достаточное количество?

В. Н. Не готов делать заключения. Мне же это не важно. Художникам хотелось бы, чтобы побольше покупали их творения, я разделяю их желание, но рекрутировать новых коллекционеров было бы неправильно.

НН Ну, не рекрутировать, а подбадривать тех, кто смотрит в сторону искусства, а не поддельных ценностей. Облагораживать элиту, развивать ее вкус.

В. Н. По-моему, элита как раз и развивается в стремлении покупать искусство, а не поддельные ценности. Мне кажется, что, в отличие от других рынков, на этом нет стагнации, но есть серьезный рост цен на искусство. За десять лет они, по сравнению с ценами на нефть и золото, существенно возросли. В том числе и на работы художников петербургской школы: она стоит нынче намного дороже.

НН Почему вы все же игнорируете московское искусство?

В. Н. В Москве очень много художников, но художественной жизни, связанной с реальной работой группировок, таких как круг Стерлигова, Сидлина или Арефьева, вы там не найдете. Москва – это огромный рынок и масса профессиональных художников, мы с ними дружим, дружим с галереей «Метелицин». Но я отстаиваю точку зрения, что можно говорить о московском художественном рынке и о петербургском художественном мире. Это вещи разные, как то, что у нас наука, а у них учебные заведения. Там есть гениальный человек – Зураб Церетели. То, что он собрал, вызвало бы зависть у Третьякова, Морозова, Щукина. Очень сильная коллекция у него.

НН Но и в Петербурге за последние десять лет появились мощнейшие собиратели искусства. «Эрарта», например, частный музей на Фонтанке, Новый музей современного искусства на 6-й линии Васильевского острова. Графику собирает Кирилл Авелев, современное искусство коллекционирует Оксана Куренбина...

В. Н. Я очень одобряю эти процессы. С «Эрартой» по именам авторов мы пересечены на 90 процентов, хотя у них полторы тысячи работ, а у нас 600 и мы не галерея. Я горд тем, что картины из своей коллекции не продаю. Я человек жадный, мне жалко расставаться с моими приобретениями. Мне деньги меньше дороги, нежели картины.

НН Не продаете, но выставляете…

В. Н. В июне прошла выставка в Риге «Родом из России и Латвии», там были представлены работы художников Петербурга, родившихся в Латвии, и художников Латвии родом из Петербурга. Все работы петербургских художников были из нашей коллекции: в Латвии родились Соломон Гершов, Владимир Духовлинов, Елена Фигурина, абстракционист Анатолий Васильев. В Москве мы выставляли художников из нашего собрания, в Петербурге – в Музее Анны Ахматовой.

НН То есть вы занимаетесь пропагандой петербургского искусства в других городах и странах.

В. Н. Брать такой грех на душу не могу. Петербургское искусство не нуждается в пропаганде. Был такой историк физики Виктор Френкель, и кто-то сказал ему, что его книжки способствовали популяризации теории относительности Эйнштейна. «Эйнштейн в подпорках не нуждается», – ответил Френкель. Петербургское искусство и так популярно, оно серьезно существует само по себе и не нуждается в подпорках.

НН Но тем не менее, все петербургские художники жалуются на грусть и печаль, возникающие в том числе по причине хронической нехватки денег, мастерских, холстов и красок…

В. Н. Ну да, есть грусть, скажем, в работах Владимира Овчинникова. Но грусть-печаль – это же нормально. Кто знает самодостаточных художников? Художники всегда жалуются.

НН Чего не хватает художественной жизни Петербурга, чтобы стать еще более яркой и насыщенной?

В. Н. Не являюсь судьей, но мне она кажется достаточной. Я считаю, что в Петербурге небольшая, но устойчивая художественная жизнь, обожаю то, что делает «Деревня художников» в Озерках. В городе проходят интересные выставки. Я, правда, еще не слишком глубоко вник во все эти дела, так как работаю в Москве, а живу в Петербурге.

НН Однако успеваете устраивать вечера для художников. А сами случайно не рисуете?

В. Н. Когда-то учился в художественной школе в Одессе, в которой Кандинский в свое время преподавал, но мы об этом даже не догадывались. Я думаю, и наши преподаватели не знали, кто такой Кандинский. Наш директор рисовал Ленина на огромном панно, разлинованном на квадратики: каждый день заполнял по квадратику и показывал нам, как работают настоящие художники. Это было ужасно.

Ирина Дудина

Фото автора

Читайте в журнале “На Невском” № 12 (2011)

Поэт Дмитрий Быков перекладывает новости на стихи в стиле какого-то известного поэта, актер Михаил Ефремов их читает, журналист Андрей Васильев руководит процессом. И все это называется ньюзиклом «Граждинин поэт». Ослепительно остроумный, безумно злободневный и невыносимо гениальный, он впервые появился на телеканале «Дождь» и сразу стал сенсацией года. И, конечно, тут же был изгнан из телевизора на радио и в Интернет. Мне повезло увидеть его живьем.

Сообразили на троих

На сцене в ДК Горького их трое: гаргантюа Быков, лицедей Ефремов и резонер Васильев. Последний нуждается в особом представлении: бывший главред газеты «Коммерсантъ» и друг Ефремова с многолетним стажем. Существует легенда: Михаил Ефремов познакомился с Андреем Васильевым, когда оба снимались в картине «Когда я стану великаном». Васильеву было лет двадцать, Ефремову и другим юным актерам – лет по 14. Андрей, как самый старший, снабжал всю компанию портвейном…

Интересно, что в этом детском фильме, который был снят в 1978 году, смешной школьник Миша Ефремов, азартно импровизирует: на ходу сочиняет стихи на сюжет «Курочки Рябы» в стиле известных поэтов – Маяковского, например. Заметьте: уже тогда! Конечно, стихи были не такие талантливые и остроумные, как у Дмитрия Быкова, но все-таки. Между прочим, джинсы, в которых ходил его герой Петя Копейкин, нынче – экспонат Казанского музея социалистического быта.

НН Вот смотрела на вас троих на сцене и думала: а чего это политической сатирой занимаются взрослые дядьки, а не смелые юнцы?

М. Е. Да кто его знает? Наверное, потому, что молодежи наплевать на все, что происходит во власти, она ж не жила в Советском Союзе, не пуганая, и слава богу. У них другие интересы, и они, кстати, гораздо поинтереснее будут, чем у нас, поколения, выросшего в СССР.

НН Ну и для кого тогда вы делаете своего «Гражданина поэта»?

М. Е. Да прежде всего для себя. Поначалу попросту прикалывались – Димка, Андрей и я... Мы трое знакомы тыщу лет. Вначале мы с Васильевым запустили проект на телеканале «Дождь», потом перекочевали на радио «Эхо Москвы», а полгода назад затеяли вживую исполнять. А быковские стихи я и прежде читал – на гусмановской «Нике», например. То, что Димины стихи читаю, не удивительно: уж очень они приятны для чтения – он со словом играет, я это люблю. У меня много было антрепризных спектаклей, говенных, признаюсь, но вот «Чапаева и Пустоту» играю до сих пор. А все почему? Потому что получаю физическое наслаждение от работы с текстом Пелевина. Он литератор очень высокого уровня, пишет такую прозу – высший класс! – которую нельзя перевирать.

НН Вы еще играли его «Шлем ужаса».

М. Е. Да, но это был разовый проект. Иначе и быть не могло – «Шлем» задуман был как интерактивный спектакль, мы должны были находиться в Сети. А тогда, лет шесть тому назад, я вообще всего этого не понимал.

НН А сейчас понимаете?

М. Е. Да нет, тоже не очень. Мне как-то и так хорошо. Знаете, мне двадцать первый век больше нравится, чем двадцатый, но я бы хотел быть представителем все-таки века двадцатого.

НН Почему?

М. Е. Да потому, что ветеранам всегда везде почет.

НН Ой, только не у нас.

М. Е. Согласен, не у нас. Но когда я говорю про нас, я имею в виду весь мир. Есть подозрение, что и на Марсе, когда мы туда, наконец, долетим, мы убедимся в этом: ветераны в почете.

НН Насчет ветеранов и «почета»: я тут недавно узнала и теперь всех мучаю этим вопросом: ну почему у нас пенсионный возраст так унизительно называется «дожитием»?

М. Е. Да у нас столько таких замечательных слов! Во-первых, есть прекрасное слово «народ». Мне оно дико не нравится. Что это такое «на-р-р-род»? Животное какое-то слово: и народила свинья поросят... Мне по душе слово «люди». Я уж не говорю о юридической казуистике – всех этих неудобосказуемых «изнасилования лица лицом»… Я когда начинаю об этой вязкой паутине слов думать, у меня мозг сохнет. Вот эта казуистика и есть самое мерзкое в наших законах. Россия не живет по закону, потому что этот закон абсурден и вязнет в зубах.

Кто ж его посадит? Он же Лермонтов!

Любовь к слову у Ефремова в генах: его прапрадед по матери – создатель чувашского алфавита Иван Иванович Яковлев. Перевел на чувашский язык Евангелие, русских классиков: Пушкина, Лермонтова, Льва Толстого... Теперь этих самых классиков изумительно изображает его праправнук. Однажды после ньюзикла в стиле лермонтовского «Бородина» («Скажи-ка, Дима, ведь недаром...») Андрею Васильеву позвонила мама Ефремова, замечательная актриса Алла Покровская: «Андрюша, как ты думаешь, Мишу не посадят?» На что Васильев, не задумываясь, сказал: «Кто ж его посадит? Он же Лермонтов!»

НН Но даже Лермонтова, как вы помните, сослали на Кавказ за особо смелые стихи...

М. Е. Ну, знаете, если я об этом буду думать, значит, признаюсь сам себе, что не верю в то, что произошло в 1991 году. Все-таки все изменилось. Понятно, что мораль перевернута с ног на голову, понятно, что, к сожалению, нас дико увлек язык денег и мы стали на нем болтать, не замечая ничего другого. Но все же,стали, наконец, реально говорить вслух то, о чем прежде и помыслить не могли.

Как мы на себе испытали, коммунизм – не лучшая выдумка. Только не спрашивайте меня, что лучше – я не политтехнолог и не очень разбираюсь в политических системах. Просто хочется, чтобы прекратили, наконец, говорить: мы улучшим вашу жизнь, улучшим, улучшим… Ну так улучшайте!

НН А чего ждать от других, есть же классическое – «начни с себя»…

М. Е. Нет, неправда это. «Начни с себя» – это патрицианское выражение для плебеев. В этом есть избегание всякой ответственности: ты себя измени, тогда и мы изменимся. Не знаю, что я могу вам ответить. Я ж не политик, а анархист-индивидуалист. Вот с Гариком Сукачевым сейчас работаем над спектаклем «Анархия» – про панков (очень жесткая драма англичанина Майка Пэкера о британской панк-группе 70-х; премьера запланирована на 25 января 2012 года в театре «Современник». – Прим. ред.).

НН Наверняка вам как анархисту понравилось сниматься в комедии «Ржевский против Наполеона», где точно все с ног на голову поставлено, и даже сам поручик превратился в неприступную красавицу, внедренную в стан Бонапарта.

М. Е. Во-первых, не анархист, а анархист-индивидуалист, это совсем другое дело, углубитесь в вопрос. Во-вторых, любое сумасшествие приветствую! И уж тем более если его затеял Марюс Вайсберг. Наверное, в режиссере самое главное – умение заинтересовать других, завести. Вот в Марюсе есть этот дар. Вы не представляете, какая обалденная на площадке была атмосфера! Я первый раз работал у Марюса на фильме «Любовь в большом городе–2». До этого он звал меня в «Гитлер капут», но не сложилось. Зато теперь оторвался по полной.

Анекдот с бородой Льва Толстого

Надо сказать, образ Гитлера не миновал Ефремова – в фильме «Охота на вервольфа». Когда снимали сцену на Киевской Товарной, актер прибыл раньше срока – заскучал, позвонил Андрею Гоголеву, главреду украинского «Коммерсанта»: мол, так и так, играю Гитлера, и лед и Jameson помогли бы мне перевоплотиться. Послушный Гоголев в актерский вагончик заказ принес, с Ефремовым – загримированным и в фюрерской форме – его же и оприходовал. Решили проветриться. «Идем по перрону, а там мало народу, только рабочие в оранжевых робах что-то делают и на меня глазами так: не с ужасом, а просто с огромным изумлением. Я говорю: вот видишь, Гоголев, узнают меня! Тут вышел фильм «Тяжелый песок», и мама говорит, что я в нем неплохо сыграл… А он: ты обалдел?! Ты же Гитлер!»

НН То, что вы мастер перевоплощения, на «Гражданине поэте» окончательно стало ясно: то вы Лермонтов, то Бродский, то Есенин, то Мандельштам. А Гоголь, поющий рэп про Юлию Тимошенко, меня просто потряс. В фильме «Ржевский против Наполеона» вам выпала честь стать Львом Толстым. И каково вам было в образе графа?

М. Е. Да хреново, потому что долго клеить надо было бороду. Никогда он мне не нравился, но догнал ведь, старец.

НН Что, назидания его не по душе?

М. Е. Да, кстати, в фильме есть какие-то нравоучительные цитаты: мне принесли страниц сорок его изречений. Что с Толстым сценаристы наворотили! Я там, как граф, чему-то возмутился – и вышел из «Войны и мира», чтобы принять активнейшее участие в событиях. У императора Александра был шпион Толстой... Впрочем, искать исторические аналогии глупо, этот фильм – прекрасный веселый балаган. С замечательной актерской компанией – Паша Деревянко, Вова Зеленский, Миша Галустян, Света Ходченкова… Я бы с ними всю жизнь снимался.

НН Несмотря на бороду?

М. Е. Эх, борода… Ну, думаю, в конце концов я бы уломал Марюса обрить графа. Бритый Толстой – как вам? Отличное название, кстати, для статьи.

Елена Боброва

Читайте в журнале “На Невском” № 12 (2011)

В Александринском театре на недавнем сольном концерте Анастасия Волочкова показала необычную экспериментальную программу: вместе с партнерами-акробатами летала и переворачивалась, выполняла сложнейшие трюки да еще и пела. В ее нынешнем шоу нет ни одного номера из классического балета, зато много современной хореографии и музыки в самых разных стилях.

НН Настя, многие недоумевают: зачем вам весь этот шоу-бизнес? Танцевали бы на здоровье и на радость публике, не отвлекаясь от своего любимого балета!

Анастасия Волочкова. Если зацикливаться на балете, буду обкрадывать сама себя. Более широкий взгляд на современную культуру, вообще на мир помогает мне лучше понять происходящее, подсказывает новые творческие решения. Я не могу сидеть на месте, как в консервной банке. Кроме того, очень хочу, чтобы балетное искусство стало ближе простым людям. Мне сегодня интересно создавать разные образы, чтобы они были насыщены драматизмом, красотой, энергией, сексуальностью, любовью. Мне интересно работать с акробатами, с оперными певцами. Я и сама запела, записываю первый песенный диск. Два с половиной года назад я фактически перестала танцевать классический балет, сделав это совершенно осознанно. Мое шоу не просто продлевает мою творческую карьеру, а выводит меня на новую орбиту. С помощью западных хореографов-постановщиков хочу к концу 2012 года создать нечто масштабное, не хуже, чем у Мадонны и Леди Гага.

НН Вы, несомненно, сверхпопулярная балерина, но почему этого упорно не признают ваши коллеги? Вот вы называете Бориса Эйфмана любимым балетмейстером, но почему же он не позвал вас на свои юбилейные спектакли в Москве? Правда ли, что звезды Мариинки и Большого отказались танцевать вместе с Волочковой в одном проекте?

А. В. Вот вы и ответили на этот вопрос! Конечно, Волочкова заняла бы свое место в юбилейном спектакле Бориса Эйфмана по праву, ведь с Эйфманом меня связывает большая работа – спектакль «Русский Гамлет» в Большом театре, где он ставил Екатерину Великую именно на меня… Но не судите да не судимы будете. Я ни о ком не хочу говорить дурно, ввязываться в конфликты. К тому же после юбилейного вечера Борис Яковлевич показал свою независимость, предоставив мне артистов своей труппы, репетиционную базу для подготовки моего проекта «Невеста». В нем мне удалось станцевать одиннадцать совершенно разных композиций, что сегодня вряд ли сделает какая-нибудь другая балерина.

НН Вы легко идете на компромисс?

А. В. Я верю, что людям свойственно находить общий язык и договариваться, какими бы они ни были жестокими. Знаете, я смогла урегулировать отношения даже с человеком, из-за расставания с которым у меня произошло немало печальных, ужасающих, жесточайших событий…

НН Тем не менее его фотография появилась в вашей книге «История русской балерины»…

А. В. Нет, вы ошибаетесь: там нет его фотографии.

НН А вы разве не про бывшего мужа Игоря рассказываете?

А. В. Нет, про Игоря я такого не скажу никогда и не позволю никому про этого человека сказать ни одного плохого слова. Это действительно уникальный человек. Он часть моей жизни, я же не могу ее вычеркнуть, поэтому и его фотографии и душа во мне. Я очень переживала наше расставание. Но я писала эту книгу вовсе не для того, чтобы вернуть Игоря. Очень хорошо, что он сейчас не забывает ни меня, ни нашу дочь Аришу. Но мое сердце сейчас свободно…

Все можно всегда уладить переговорами, добротой, душевностью. Мы зачастую говорим о деньгах, о кризисах, об обидах. Но, глядя в глаза своего папы (после инсульта он прикован к инвалидной коляске), я понимаю: ничего нет в жизни ценнее, чем сама жизнь, чем здоровье, чем возможность сказать, услышать, увидеть. Это величайшая ценность.

НН Редкий месяц вы не устраиваете какого-то благотворительного проекта…

А. В. Благотворительность – личное дело каждого человека. Я считаю, что деньгами должны помогать бизнесмены, у которых они есть. У меня сегодня нет богатых спонсоров, нет мужа, я все делаю сама. Но как артистка я могу давать бесплатные концерты, благотворительные мастер-классы, открытые репетиции для юных танцовщиков. Перед недавним концертом в Александринке днем я пригласила всех желающих в этот прославленный театр на открытую репетицию, показала детям, что умею, выслушала их, сфотографировалась с ними. Затем с помощью моих петербургских друзей, Модного дома Сергея Кусенкова мы выкупили 100 билетов и раздали их многодетным семьям, матерям и детям. Ведь если сегодня маленьких детей не привести в концертный зал и не привлечь к искусству музыки и танца, то многие из них никогда не попадут в этот мир.

НН Правда, что вы долгие годы опекаете конкретные детские дома, школы?

А. В. Давно дружу с педагогами и детьми 458-й школы, там есть… музей Волочковой. Стараюсь помогать и детскому дому № 7, который находится в ста километрах от Петербурга. Меня часто спрашивают: могли бы вы, подобно западным звездам, усыновить ребенка? Пожалуй, нет, потому что у меня порой нет возможности уделить время даже своей дочке. Но опекать детей я могу.

НН Вы хотели бы отдать свою дочь в балерины?

А. В. Хочу, чтобы у нее было детство, а не сплошное самопожертвование! Ведь каждое утро я должна проснуться с мыслью, что нужно заниматься, репетировать, поддерживать форму. Но если Ариша сама выберет этот путь, то препятствия чинить не стану.

НН С некоторым удивлением я узнал, что ваша трудовая книжка до сих пор лежит в Большом театре, хотя вы не выходили на его сцену с 2003 года. Объясните эту парадоксальную ситуацию!

А. В. Не так давно я побывала в Большом, чтобы подписать очередное заявление о том, что я нахожусь в творческом отпуске за свой счет. В данный момент мне не нужна трудовая книжка, вот и все. А в Большой я еще вернусь, вот увидите, сделаю там свой бенефис. После этого можно будет и забрать трудовую…

В Большом на протяжении последних одиннадцати лет все поставлено на коммерческие рельсы. Отчасти я сама стала заложницей ситуации, когда деньги изменили полностью всю картину. После того как я рассталась с человеком, который был богат и влиятелен, со связями, отношение руководства Большого ко мне резко изменилось, как будто Большой театр – это частная лавочка генерального директора Анатолия Иксанова или филиал какого-то банка. Да, я выиграла судебный процесс, но ситуация не изменилась: сегодня любой человек с большими деньгами может прийти в Большой и сказать, что вот эта балерина будет танцевать, а вот эту гоните в шею! О какой профессиональной составляющей можно говорить, когда к артистам, даже мировым звездам относятся как к товару? Примадонне Галине Вишневской на вопрос, может ли она отметить свой юбилей в Большом театре, господин Иксанов отвечает, что юбилей некоторые люди отмечают и дома… Но зато олигархи и финансовые компании могут запросто отмечать свои праздники на сцене Большого, могут выехать в Версаль и приглашать эскортом девочек из кордебалета на свои тусовки… Чтобы олигарх, коммерс или просто дядя с мешком денег мог влезать во внутреннюю политику театра – такого мы и в страшном сне представить не могли.

Текст и фото – Михаил Садчиков

Читайте в журнале “На Невском” № 12 (2011)

У Евгения Дятлова есть семейная легенда: как-то Максим Горький посетил деревню, в которой жили его предки, и поразился: как же хорошо поет маленькая девочка, надо бы ей учиться пению в Петербурге. Отец не пустил девочку в столицу – застучал посохом и закричал: «Антихриста славить? Никогда!» Девочка выросла, стала регентом церковного хора той деревни. А наказ пролетарского писателя выполнил ее внук Евгений – в 1986 году приехал в Петербург учиться петь…

– Смею надеяться, что в Питере я стал своим человеком. Хотя однажды в Белоруссии меня почему-то представили москвичом. Несколько лет назад меня пригласили в Минск принять участие в новогоднем правительственном концерте. Представьте себе: зал, накрытые столы, и мы, артисты, не на сцене, а прямо перед белорусским правительством. Объявляют: «А теперь – гости из Москвы!» Я выхожу, и тут Лукашенко берет бокал шампанского, встает, поворачивается ко мне спиной и давай общаться с какими-то девицами в модельных платьях. Так и простоял, пока я пел.

ххх

– Кстати, во взрослой жизни я никогда не встречал Новый год в других городах – только в Питере. А ведь вовсе сюда не собирался. Из Украины, откуда я родом, в Москву ехать целесообразней, динамика московская ближе украинцу, столичная среда быстрого реагирования как-то сродни. В Москве кто-то необычно чихнул, и раз – все сразу интересуются этим человеком: «О-о-о, он так необычно чихнул!» Выжмут из него все до предела и бросят. И тут же забудут, как будто и не было! В Питере не так. Никто с тобой, как-то странно чихающим, носиться не будет. Здесь заслужить признание очень непросто, но зато цена успеха куда выше, чем в суетной Москве. Но это я сейчас понимаю. Питер меня здорово построил – возможно, именно этой эстетической цельности мне не хватало в юности. А тогда, в 86-м году, мне куда ближе была базарно-рыночная атмосфера Москвы. Поэтому я, конечно, помчался туда. Но не задалось. И, что ж делать, поехал в Питер, тем более что здесь живет двоюродная сестра…

ххх

– Помню, вышел я на Витебском вокзале – была весна, прекрасная погода, но какое же у меня было удручающее впечатление! С детства рассматривал картинки, фотографии в книжках-учебниках, фильмы смотрел про революцию, и город казался мне таким грандиозным, таким глобальным! А приехал и увидел: невысокий, всего в пять этажей, центр, низкое небо, свинцовая река, мрачные гранитные берега. Все это меня как-то не вдохновляло. Но уже через два месяца я начал вживаться эту жизнь. И проникся настолько, что теперь, когда долго снимаюсь в другом городе, начинаю реально тосковать. Приезжаю домой, вдыхаю питерский воздух: «Фу, наконец-то!» Совершенно детское ликование, когда сюда возвращаешься.

ххх

– Постижение Петербурга произошло благодаря театральному институту. Кстати, сначала я пошел в консерваторию – я же петь хотел, а вовсе не драматическим артистом становиться. Не приняли – посоветовали поучиться в музучилище. Но как-то гулял я с сестрой по Моховой, а там толпа народа. Думаю: институт-то получше будет училища! И записался на консультацию. И так меня очаровала атмосфера, что я без всякого страха вышел и прочитал стихи и басню. Попросили спеть. Я спел фальцетом под Робертино Лоретти. Так и поступил. Пахали до утра. Зачастую оставались ночевать прямо в институте. И весь окружающий мир – Моховая, Марсово поле, Летний сад – был наш. Помню, как при любом удобном случае мы отправлялись в кафе на улице Белинского. А как-то друзья меня уговорили пойти в пирожковую на Литейном, заявив: «Брось ты свои актерские понты!» Теперь этой пирожковой нет…

Потом «моим» городом стал весь центр. На Английской набережной находили замечательные места. Однажды обнаружили заброшенный дворец – заглядывали в окно и любовались мозаикой, плафонами, каминами… По-моему, именно этот дворец выкупил Роман Абрамович. (Речь идет о Тенишевском дворце, в котором, возможно, проходил бал в «Войне и мире». – Прим. ред.).

ххх

– Петербург у меня ассоциируется с музыкой Андрея Петрова и, пожалуй, Валерия Гаврилина. А что касается рока, то его взрывная энергетика, казалось бы, не соответствует консервативности Питера, но именно здесь возник легендарный рок-клуб, куда стремились рокеры со всей страны. Москва более всеядна, а в Питере все жестко, он существует по принципу маятника – «либо-либо». И если уж сформировалась альтернативная культура, андеграунд, то он очень резко очерчивает свои границы. Пик ленинградского рока пришелся как раз на тот период, когда я учился в театральном институте. Однажды ко мне пришли Леня Федоров и Дима Озерский – два столпа, идейных вдохновителя группы «АукцЫон» — и позвали к себе. А я как раз до этого посмотрел «Взломщика» (фильм Валерия Огородникова, в котором звучат песни «Алисы», «АукцЫона» и других рок-групп. – Прим. ред.), и мне показалось, что эта музыка мне очень близка. Я согласился: играл на скрипке и спел пару песен, которые вошли в альбом «Как я стал предателем». Потом были и другие команды – «Присутствие», «Аты-баты», «Паутина»… Признаюсь, скучаю по тем временам, по тому, что не прожил жизнь внутри рока, а лишь потоптался там немного – кураж мой быстро закончился. Переживания, которые я испытываю, сродни романсам, а не року.

ххх

– Я сейчас в МХТ репетирую Свидригайлова («Преступление и наказание» Достоевского в постановке петербургского режиссера Льва Эренбурга. – Прим. ред.). На место его самоубийства на углу Съезжинской улицы, к тому дому перед пожарной каланчой еще не сходил, но постоянно кручусь вокруг Сенной, где все и происходило в романах Достоевского: я рядом живу…

В роду Федора Михайловича были литовские корни, а одного литовского князя, отличавшегося вероломством и буйством, звали Свидригайло. Мало того: «гайл» (geil) по-немецки означает «похотливый, сладострастный». Очень многие пороки, грехи, которыми Достоевский наделяет своих героев, были свойственны ему самому. И в частности, то, чему не противился Свидригайлов, но, видимо, боролся сам Достоевский: похоть. К тому же Свидригайлов, как и Достоевский, был игроком. Так что сыграть едва ли не двойника по порокам Федора Михайловича – это, конечно же, счастье.

ххх

– Литература должна быть первоначальным импульсом к тому, чтобы посмотреть друг на друга и внутрь себя. Этот процесс познания завораживает так же, как таинственная жизнь микроорганизмов, которую ты наблюдаешь в микроскоп: когда видишь, как сперматозоид оплодотворяет яйцеклетку, поверьте, дыхание замирает, ведь на твоих глазах зарождается жизнь. И вот так же скрупулезно, а не стремительно, как в «Формуле-1», надо пытаться разобраться в себе. А значит, и в других людях.

Ты не успеваешь толком понять что-то про жизнь. Тебя гонят куда-то, ты бежишь, тебя что-то заставляет крутиться в этой центрифуге. Стоп. Надо остановиться и задуматься.

Елена Боброва

В Санкт-Петербургской библиотеке им. Б. Н. Ельцина 25–27 ноября пройдет ежегодный международный форум «Искусство и реальность», учрежденный Фондом Петра Кончаловского. Темой форума в нынешнем году станет художественная критика. В преддверии этого события Андрей Кончаловский согласился побеседовать о современном искусстве и его непростых взаимоотношениях с рынком и СМИ.

— Андрей Сергеевич, о связи СМИ и искусства на международном уровне говорят нечасто. Почему именно сейчас произошло обращение к этой теме?

— Дело в том, что я много занимаюсь проблемой взаимодействия, а вернее, влияния – пагубного влияния – рынка на европейское искусство. И то, где мы сейчас находимся в изобразительном искусстве, говорит о безусловной деградации, о кризисе, можно сказать — о распаде. Рынок играет в этом смысле решающую роль в пропаганде и использует для пропаганды средства массовой информации. СМИ практически становятся агентами по рекламе. Поэтому очень важно рассмотреть те силы – здравые силы – в европейском и, может быть, мировом искусстве, которые еще сохранились. Те здравомыслящие люди, которые работают в средствах массовой информации, в области освещения проблем искусства, чрезвычайно важны.

— В преддверии форума Фонд Петра Кончаловского провел исследование, в котором дети оценивали шедевры современного искусства и отвечали на вопросы: искусство ли то, что им показывают и сколько оно могло бы стоить? Расскажите, пожалуйста, о результатах. Вас что-нибудь удивило?

— Не удивило – обрадовало то, что я увидел. Но подробнее говорить не могу, потому что я был только свидетелем, на эту тему мне сложно рассуждать. Но я бы сказал, что устами младенца часто глаголет истина. Дети все-таки есть дети, но в каждом человеке, даже взрослом, есть ребенок.

— Вообще, понятие современного искусства несколько размыто и у многих вызывает ассоциации с чем-то излишне заумным, надуманным, притянутым. На ваш взгляд, это стереотип или такие ассоциации основательны?

– Ну, во-первых, стереотип тоже может быть основательным. А что касается надуманности, то эту надуманность увидел еще в начале века русский поэт и искусствовед Волошин. Он довольно подробно исследовал формалистические поиски молодых русских художников и, в частности, работы группы «Ослиный хвост», которая была создана после раскола «Бубнового валета». Я уже не говорю о более позднем развитии, так сказать, модернизма в сторону футуризма. Волошин отмечал литературность в том смысле, что название произведений играет большую роль, чем само произведение. В середине прошлого века замечательный американский писатель Том Вульф написал уничтожающую своей сатирой критику о поисках известнейших абстракционистов-американцев, где он сказал то же самое о литературности произведений. Он даже назвал свою статью «Раскрашенное слово». И уже в этом веке замечательный критик Роберт Хьюз дал достаточно резкую уничтожительную оценку таким известным корифеям современного искусства, как Энди Уорхол и Дамиан Хёрст. Кстати говоря, его работа, которой он прославился – маринованная акула в бассейне, – имеет название, по-моему, состоящее из трех строчек. Это само по себе очень важно – чтобы было длинное заумное название, понимаете? То есть длинное название – это смысл, в общем-то, литературы. То есть он апеллирует к рациональному. В то время как искусство, на мой взгляд, создавалось человечеством как чувственное знание, которое помогает человеку понять и осмыслить мир и способствует внутреннему росту при помощи материальных образов.

— Один из петербургских театральных режиссеров как-то в интервью сказал, что талантливого человека не надо продвигать, не надо «пиарить». Талант, если он подлинный, непременно сам попадет в искусство. По вашим наблюдениям, сегодня в искусство, в кино в частности, чаще попадают благодаря таланту или саморекламе?

— Вы знаете, мне кажется, что ситуация всегда была не такая простая, как данное высказывание. Мы знаем о талантах, которые пробились. Но ничего не знаем о талантах, которые не пробились. А их наверняка гораздо больше, чем те, которые все-таки сумели достичь успеха. Если говорить о тех, которые пробились, так сказать, за всю историю человечества, – это всегда был случай, удачное стечение обстоятельств. Как говорил Экзюпери, в каждом человеке, может быть, убит Моцарт. Так что не каждый ребенок становится Моцартом. Это первое. И второе: сегодня рынок убивает талант в зачатке, в колыбели. И в кино в частности. Голливуд убивает талант прямо при рождении. В силу того, что от таланта требуется приспособление к рынку, а не самовыражение или поиск некой истины посредством искусства.

— Вообще эпатировать публику творчеством или собственным поведением – это действительно необходимо, или это попытка компенсировать недостаток способностей?

— Читайте воспоминания Бурлюка, Коровина и Лившица. Все они довольно живописно рассказывают о желании эпатировать и скандализировать буржуазное общество футуристов. И таким образом привлечь к себе внимание той же самой буржуазии и создать некую моду.

— Ситуация с «Оскаром» в этом году вызвала огромный резонанс. У нас сегодня кинематографическая общественность реально влияет на выбор картины-номинанта, или решается все в узком кругу?

— Ну, сначала это решалось в кругу той комиссии, которую я благополучно покинул три года назад. А сейчас осуществляется попытка найти новую форму отбора этой комиссией при участии широкой кинематографической общественности.

— За последнее время из того, что вы успели посмотреть, будь то отечественная или зарубежная лента, что вас поразило или хотя бы приятно удивило?

— Я, к сожалению, еще пока не видел картину Сокурова. Надеюсь посмотреть. Мне очень понравился фильм Звягинцева «Елена», фильм Погодина «Дом», фильм Балабанова «Кочегар», фильм Клинта Иствуда «Где-то там». Ну, пожалуй, это все, что я могу сказать сейчас.

— Определенная тенденция существует, наверное, во всех видах искусства. Но если говорить о современном кинематографе, какие тенденции присущи ему, на что существует максимальный спрос у зрителя?

— Могу сказать только то, что, к сожалению, вкусы зрителя сейчас моделируются прокатом. А русский прокат целиком и полностью лежит под Голливудом. Из этого следует, что вкусы зрителей сегодня мутируют в сторону блок-бастеров и изолируют, отчуждают думающую часть. Вообще, репертуар российских кинотеатров отчуждает думающую, читающую часть общества, которая у нас, кстати, довольно велика.

— Чего сегодня недостает отечественной киноиндустрии. В чем ее самое слабое, уязвимое место?

— Недостает проката!

— А есть ли сильные стороны?

— Думаю – попытка следовать традициям российского искусства, литературы. Попытка понять человека и его тайны.

— Случалось ли вам сталкиваться с какими-то стереотипами западных коллег, которые касались бы российского современного искусства вообще и искусства кино в частности?

— Я не встречал достаточного количества западных коллег, которые вообще знают о существовании русского кино. Они знают только Эйзенштейна и Тарковского.

Наталья Белая

На Камерной сцене Малого драматического театра – Театра Европы состоялась премьера спектакля Авторского театра «Зачарованные смертью» по прозе Светланы Алексиевич.

Авторский театр несколько лет назад придумал и организовал Олег Дмитриев, режиссер и актер МДТ, ученик Льва Додина, выпускник курса, известного спектаклями Gaudeamus и «Клаустрофобия».

Дмитриева знают по ролям Верховенского в «Бесах», Войницева в «Пьесе без названия», Лисса в «Жизни и судьбе», как режиссера-постановщика спектаклей «Любовь дона Перлимплина», «Тень стрелка», «Привидения» на Камерной сцене МДТ. Свой небольшой Авторский театр Дмитриев открыл драматическим триптихом «Мы живем, под собою не чуя страны…».

– «Зачарованные смертью» – завершающая часть триптиха «Мы живем, под собою не чуя страны…», начатого спектаклями «Мандельштама нет» и «Ночной дозор». Почему теперь вы обратились к прозе Светланы Алексиевич?

– Триптих родился из нашей потребности рассмотреть самих себя как людей со специфической советской наследственностью. Мы задаемся вопросом, в чем наша беда, а в чем вина, если день сегодняшний вновь характеризуется строкой Мандельштама: «Мы живем, под собою не чуя страны…» и стремлением вновь свести историю России в ХХ веке к содержанию «Краткого курса истории ВКП(б)». Но триптих не об истории страны, а об истории души. На право владеть именно нашими душами претендовала советская диктатура и в значительной мере реализовала это украденное у Бога право. Светлана Алексиевич – непревзойденный эксперт в этом вопросе. В ее книгах люди, ставшие свидетелями и участниками тяжких исторических катаклизмов, пережившие подлинные трагедии, делятся мыслями и чувствами, в которых зачастую не признаются даже самим себе. Это хроника бытия души советского человека на протяжении всей истории советизма. Хроника, обладающая достоверностью документа и заряженная страстью и состраданием большого художника.

– Когда в перестроечную эпоху Михаил Шатров писал пьесы про вождей коммунизма, он, будучи племянником Рыкова, таким образом проговаривал какие-то важные для себя вещи. А что в истории вашей семьи делает тему генетического наследства советской эпохи лично важной для вас?

– В шестнадцать лет я узнал, что моя бабушка с 37-го по 53-й год служила в НКВД. В 36-м она поступила в Центральное театральное училище в Ленинграде и успела отучиться там год, когда в НКВД начался «спецнабор». Полным ходом шла подготовка к «большому террору». Бабушка была комсомолкой и вузовкой с небезупречной анкетой – «идеальные данные» для подневольной вербовки... Ее вызвали и сказали: «Хочешь, чтобы твоя мама – дочь потомственного кулака – умерла своей смертью? Иди в органы…» Я не знаю, был ли у бабушки выбор. Сомневаюсь. В семье эта тема была табуирована, и не знаю, что было известно маме – мы никогда с ней об этом не говорили. Скудную информацию об истории семьи удалось получить от третьих лиц.

– Когда вы узнали правду о своей бабушке, вас это шокировало?

– На какое-то время я оцепенел… А вскоре прошла премьера фильма Тенгиза Абуладзе «Покаяние». Хлынул поток запрещенной прежде литературы: Солженицын, Платонов, Шаламов, Гроссман… Порой возникало чувство, будто я только что появился на свет, такой огромной была для меня новизна открывшейся правды. А может быть, полнота художественной правды об истории моей страны воспринималась так остро из-за неполноты, недоступности документальной правды об истории моей семьи и, пожалуй, из страха все же узнать когда-нибудь всю правду о своих близких. Так началась моя сознательная жизнь. И после эта тема уже не отпускала. Моим дебютом на сцене МДТ – Театра Европы стало участие в спектакле Gaudeamus по повести Сергея Каледина, которая была под запретом военной цензуры до 89-го года. Затем – спектакль «Клаустрофобия», предсказавший, что, обретя свободу, мы распорядимся ею как инструментом для устройства новой несвободы. И начав сбываться спустя пару лет после премьеры, наши невольные прогнозы самым мрачным образом сбываются до сих пор...

– Потом был «Чевенгур» по Андрею Платонову, «Жизнь и судьба» Гроссмана. И создав свой Авторский театр, вы вновь занимаетесь, образно говоря, 37-м годом.

– Организовать свой маленький театр было делом серьезным, принципиальным и, конечно же, хотелось начать с самой главной темы. Такая для меня – проработка травм советского прошлого, без которой уже сегодняшние мы по-прежнему «живем, под собой не чуя страны…».

– На днях ехала в поезде, и попутчик заметил: у нас все время говорят о 37-м годе, мол, сколько можно, что нам сталинские лагеря, когда сейчас вымирает население и никто не бьет в колокола?

– Понятия совести и памяти во многом тождественны, и притупление памяти чревато нравственными последствиями. А именно – бессовестностью. Истоки многих проблем нашего общества в том, что мы в России не привыкли отвечать за свои поступки. Так сложилось исторически – задолго до Петра Первого и задолго до Ивана Грозного. Мы в течение веков развили в себе ментальность такого типа, что склонны передоверять ответственность за собственную жизнь кому-то, кто будет нами управлять. Именно поэтому в нашей стране самовоспроизводятся тоталитарная и авторитарная модели государства. И так будет, пока наша безответственность не перестанет представлять для нас гарантию душевного комфорта.

– Вы призываете покаяться за грехи наших предков…

– Нет, мне бы такое в голову не пришло. Это не мое дело – призывать. Кроме того, покаяние – столь интимная духовная работа, что чьи-либо призывы к этому, по крайней мере, в среде светской, не религиозной, представляются мне чем-то в высшей степени неловким. Я лишь пытаюсь размышлять о том, что пройти путь от рождения до смерти нельзя без чувства вины. Возможно, работа над собственной виной или с собственной виной и есть та или иная форма покаяния. Но это работа исключительно с самим собой и над самим собой. Я чувствую вину и ответственность за то зло, что сотворено в годы советской диктатуры. Потому что оно – часть моего генотипа. Это груз памяти того, у кого в роду были люди, оказавшиеся по разные стороны колючей проволоки советского концлагеря. И с этим в себе я, как умею, пытаюсь работать.

– Да, как герой спектакля «Зачарованные смертью», чья бабушка была безвинно осуждена, мать родилась в ГУЛАГе, а дед расстреливал «политических». Но готовы ли мы знать такое о своих родных, о себе?

– Чтобы двигаться дальше, необходима проработка моральных травм и нравственных деформаций, свершившихся в нас в XX веке и отчетливо дающих о себе знать в веке XXI. Предприняв попытку духовного возрождения в годы перестройки, захотев узнать всю правду обо всем и обо всех, мы очень быстро это стремление утратили. Потому что знать и говорить правду больно. Но что будет, если позволить себе не знать и не говорить?..

Для меня всегда был и остается вдохновляющим пример Германии, которая осуществила проработку травм прошлого в масштабах целой страны. И добилась впечатляющих результатов. Сегодня уже правнуки людей, допустивших Гитлера в рейхстаг, работают над чувством вины за преступления нацизма против человечности. А началось все с того, что первое послевоенное поколение посмотрело в глаза своим отцам, ужаснулось и осуществило на практике этический императив «сын за отца отвечает». Да, это было, если угодно, покаяние. Детей за родителей. Именно эта гуманитарная программа полноценно оздоровила моральный климат в Германии, что, в свою очередь, позволило ей в кратчайшие сроки стать процветающей европейской страной.

У нас нечто похожее происходило во время хрущевской «оттепели». Однако на излете этого необычайно духоподъемного, но короткого периода первыми, кто отшатнулся от попытки проработать травмы советского прошлого, были те, кто эту работу начал. Когда открылось, что, по словам Ахматовой, не только «полстраны сидело», но и «полстраны охраняло», именно интеллигенция, испытав нравственный шок от правды о самой себе, решила: «Довольно! Больше не надо!» И очень скоро в обществе выветрился дух возрождения, который пробудил ХХ съезд.

– Но ведь действительно невозможно жить в деструктивном состоянии: «Мы виноваты!»

– В результате нашего малодушия и сделок со своей совестью, допущенных и полвека, и четверть века назад, нынешние съезды «Единой России» – точная калька съездов КПСС эпохи самого тяжелого «застоя».

В апреле 2010 года в Катыни премьер-министр над могилами жертв массовых расстрелов 1940 года сказал, что в нашей стране дана ясная политическая, правовая, нравственная оценка злодеяниям тоталитарного режима и что эта оценка ревизии не подлежит. А через месяц по Невскому проспекту прошел автобус, который блогеры ЖЖ на собственные средства декорировали к 9 Мая портретами Сталина. И никакой реакции со стороны тех, кто несет ответственность за неизменность «ясной оценки» сталинизма, не последовало. Выходит, премьер-министр над могилами расстрелянных по приказу Сталина невинных людей солгал. И если наши родители в 60-е и в 80-е не стерпели правды о самих себе, не сумели выработать и закрепить в обществе ясное отношение к прошлому, то наступил наш черед это сделать.

– Во время спектакля в камерном зале МДТ у меня было ощущение, что я нахожусь в римских катакомбах в окружении первых христиан. Иначе говоря, ваши спектакли обращены к единицам посвященных, для которых имя Мандельштама много значит.

– Спектакль «Мандельштама нет», который вы видели, шел в зале на 56 мест. В тот же вечер в большом зале МДТ, где 450 мест, шел «Повелитель мух». В обоих спектаклях по-разному сконцентрировано послание, которое можно передать строками Мандельштама: «Мне на плечи кидается век-волкодав, / Но не волк я по крови своей». Оба спектакля дают возможность, сидя в зрительном зале, размышлять на трудную тему и пережить мгновения сострадания. Получается, что в один вечер могли серьезно думать и испытывать чужую боль как свою полтысячи человек одновременно. Не так мало, как вы говорите, «посвященных». И я очень верю, что в такие вечера люди уходят от нас пусть чуть-чуть, но изменившимися. Верю, что к лучшему.

Елена Боброва

Фигуристы в России больше, чем фигуристы – они прежде всего артисты. Что и доказывают во всевозможных шоу, на сцене и телеэкране. Илья Авербух пошел еще дальше – создал ледовый мюзикл «Огни большого города», синтезирующий вокал, пластику танца, динамику фигурного катания, эмоциональность драматической сцены и цирковое искусство. Поклонников этого художественного спорта на льду не оставит равнодушным звездный состав артистов – Алексей Ягудин, Роман Костомаров, Татьяна Тотьмянина, Максим Маринин, Елена Бережная, Антон Сихарулидзе, Мария Петрова, Алексей Тихонов, Маргарита Дробязко, Повилас Ванагас, Максим Шабалин, Максим Ставиский, Елена Леонова, Андрей Хвалько и, конечно же, Татьяна Навка, сыгравшая в ледовом мюзикле главную роль.

– Татьяна, мои знакомые, которым уже довелось увидеть мюзикл «Огни большого города», отмечают, с каким воодушевлением вы выступаете. Одна особо впечатлительная барышня сказала, что ей даже стало нехорошо от страха, когда вы совершаете под куполом головокружительный трюк без страховки! Что для вас это шоу?

– Вы знаете, в спорте мы каждый за себя, но здесь все было по-другому. Удивительная сплоченность, все помогали друг другу, поддерживали. Я, допустим, когда стало понятно, что к премьере не успеют сшить костюмы, принесла свои, в которых танцевала на соревнованиях. Мне кажется, мы все относимся к этому мюзиклу, как к своему детищу. Невероятное зрелище – фантастические декорации, специально написанная музыка, суперзвездный состав – выступают 12 чемпионов мира! Этому шоу нет аналогов в мире.

– А история?

– История очень проста – о девушке, которая потерялась в городе, потерялась в жизни и которая ищет свое счастье. Она похожа на истории многих людей, все мы что-то теряем и что-то находим…

– …именно поэтому мюзикл и находит отклик у зрителей. Тем более что, позаимствовав название у великого Чаплина, вы связали вашу героиню с его трогательным маленьким человеком, заблудившимся среди хаоса большого города, которого жалко до слез. Скажите, пожалуйста, вы сентиментальны?

– Да. А с возрастом стала совсем сентиментальной – могу заплакать над чем угодно. Дня три назад смотрела фильм «Марли и я» (трагикомедия Дэвида Френкеля о семье, заведшей самого непослушного в мире пса. – Прим. ред.) и рыдала.

– Кстати, английский актер Пол Беттани рассказывал, что некоторые родители выступали против этого фильма – мол, «ай-ай, там умирает собака! Мой ребенок плакал! Нельзя показывать детям смерть!»

– Я так не считаю. Это замечательный фильм, который учит ребенка любить. И неважно, кого – своих близких, домашних питомцев. Побольше бы таких фильмов показывали, а не какие-нибудь ужастики про войну. Надо учить детей сострадать, приходить на помощь, понимать, что такое добро, что такое зло, осознавать, что жизнь наша конечна. Когда умирает кто-то из близких, часто задаются вопросом: говорить ли правду ребенку? Или лучше сказать, что папа уехал в командировку? Мне кажется, надо найти правильные слова, но не скрывать от ребенка ничего.

– Татьяна, прекрасно, что, закончив спортивную карьеру, вы продолжаете заниматься любимым делом. Но не думаете ли вы о том, как обезопасить свое будущее? Скажем, последовать примеру западных звезд, которые инвестируют в салоны красоты, выпуск собственной линии одежды, парфюма, в ресторацию…

– Почему бы и нет? Я бы с удовольствием выпускала свою линию одежды или парфюма. Или открыла бы детский сад… Но я всю жизнь столько пахала, что, признаюсь, сейчас мне хочется быть просто женой и матерью. Я была бы счастлива родить второго ребенка…

– Боже, неужели опять хочется возиться с пеленками?! А пожить для себя?

– А я и живу для себя – путешествую, посещаю СПА-салоны, баню, которую обожаю, красиво одеваюсь. Но я не понимаю женщин, которые отказываются иметь детей именно потому, что им хочется «пожить для себя». Если бы у меня не было возможности родить, я бы обязательно кого-нибудь усыновила. И кстати, может быть, еще возьму ребенка из детского дома. Если в первой половине жизни ты только берешь, то с возрастом хочется уже отдавать.

– Раз вы любите детей, не хотите создать свою школу фигурного катания?

– Опять же – может быть, когда-нибудь я подумаю над этим, но не сейчас. И в любом случае я очень серьезно должна буду взвесить все «за» и «против». Очень уж сложна и неблагодарна профессия тренера.

– Почему неблагодарная? Это же так замечательно – иметь учеников…

– Вы плохо представляете себе, что это за профессия. Спортсмены пашут каждый день. Тебе плохо, у тебя травма? Неважно – ты встаешь и идешь на тренировки. Вот сейчас каникулы, многие родители берут отпускные и уезжают с детьми куда-нибудь в Эмираты. В Новый год вся страна две недели отдыхает. Мы же не можем себе этого позволить. То же самое и с тренером. Он приходит домой и не думает о том, какую оценку в школе получила его дочка и выучила ли она историю. Он думает о том, какой бы придумать ход, сюжет для программы своих учеников, какую подобрать музыку. Спорт – это не ограниченная во времени работа, а образ жизни, при котором близкие лишены твоего внимания. Это во-первых.

А во-вторых, знаете, как это страшно, когда твой ученик, которого ты вел с пеленок, за год до Олимпиады уходит к другому тренеру – потому что сам рассчитал или Федерация решила, что так будет перспективнее? При этом, поймите меня правильно, я никого не осуждаю, сама была спортсменкой и как никто осознаю, что порой иначе бывает никак – в свой чрезвычайно короткий век мы должны успеть выжать все возможное.

И наконец, допустим, у тебя все сложилось и твои ученики выиграли Олимпийские игры. А что дальше? Вы знаете, какая зарплата тренера? Она невелика. И если олимпийским чемпионам государство ежемесячно дает своего рода поощрительную стипендию, то тренеры лишены даже этого. Вот, например, Тамара Николаевна Москвина. Величайшая женщина, величайший педагог. Если бы я все-таки решилась стать тренером, пример брала бы именно с нее. Она дала России четыре олимпийские медали, о серебряных и бронзовых медалях, которые получили на чемпионатах мира ее ученики, я вообще молчу. Но, оказывается, она не достойна даже этой малости – поощрения от государства... Понимаете, почему я говорю, что эта работа невероятно неблагодарна?

Я бы с удовольствием занималась благотворительным фондом в поддержку развития детского спорта в России.

– В этом смысле хочется старчески брюзжать: вот раньше после школы ребята играли в футбол-хоккей, девчонки в бадминтон, а сейчас…

– Совершенно верно. Надо возрождать дворовый спорт. Я много лет прожила в Америке, и там этой проблемы нет – в каждом, самом маленьком городке, в каждом районе, деревушке есть спортивные площадки, теннисные корты, футбольные поля. И вечерами, особенно по выходным, кто бегает, кто в теннис играет, кто в футбол… Ничего подобного у нас, к сожалению, нет. Но, думаю, наше государство на пути к этому.

– К слову, не жалеете, что не остались в Америке?

– Нет, конечно. Здесь же все родное, понятное. Лишь иногда скучаю по американской благоустроенности. Но там мы чужие, слишком многое в психологии американца мне не постичь: как могут соседи стучать друг на друга? Как можно спросить: How are you? и, не дожидаясь ответа, фальшиво улыбаясь, уйти?

– Однако вернемся к спорту. Одно дело – гонять мяч во дворе, другое – большой спорт. Недавно знакомая посетовала, что ей пришлось забрать дочь из секции фигурного катания, которым та занималась на профессиональном уровне, – слишком уж неподъемны нагрузки, к тому же идут в ущерб общему развитию ребенка…

– Да, безусловно, это каторжный труд. Но при этом спорт – это прекрасно. Поверни мою жизнь вспять, я бы, даже зная всю изнанку спортивной жизни, прошла тот же путь. Людям, которые выросли не в спорте, очень тяжело меня понять. Моя одиннадцатилетняя Саша этим летом отдыхала месяц. По моему мнению – более чем достаточно. А многие мне говорят, что я изверг, издеваюсь над ребенком. То же самое говорили и про моих родителей. Более того, во времена моего детства было гораздо сложнее. Сейчас моя дочь едет на тренировки на машине, и за время пути она успевает почитать, сделать домашнее задание или поспать, отдохнуть. А я ездила в битком набитом автобусе или электричке, где не то что читать, не знаешь, как выжить. Помню, меня зажимали со всех сторон, и я прямо так стоя и засыпала… Так вот, Саша очень серьезно занимается большим теннисом, и она очень гордится этим, она чувствует свою исключительность, в хорошем смысле. Порой говорю Саше: «Не сделаешь уроки – не пойдешь на тренировку». Для нее это как наказание. Она живет этим.

А что касается общего развития ребенка – никто ведь не мешает юным спортсменам читать книги, стихи, ходить в театры, в музеи, изучать иностранные языки. И в школе не должно возникать проблем, во всяком случае, до восьмого класса. Все зависит от желания ребенка и мудрости родителей.

– Вы сказали, что дочь ощущает свою исключительность в хорошем смысле. Но ведь она наверняка сталкивается и с исключительностью другого рода, которая связана с вашей известностью.

– Знаете, вы затронули такую тему… Особенно сложно было, пока длился бракоразводный процесс. Как-то из школы приходит Саша – ей было семь лет – и говорит: «Ой, мама, а у меня с подружкой сегодня брали интервью!» «Какое интервью?» – не понимаю я. «Ну, мы вышли из туалета, а нам навстречу дядя с камерой и с микрофоном. Спрашивал про папу, про тебя, про меня». Я была в шоке. Я такой разнос устроила в школе: как можно было пустить журналистов?! А эти нелюди – маленькую девочку использовать в своих интересах! Ну ладно, бог судья этим людям. Сейчас Саша уже взрослая, все понимает. И поскольку она рано столкнулась с этой неприглядной стороной популярности, у нее уже выработался иммунитет.

– Вы стали «заложницей» ледовых шоу, которые смотрит вся страна. Вот и сейчас на Первом канале начался проект «Болеро», объединивший фигуристов и балерин. Вы выступаете в роли судьи. Каково судить своих?

– Мне ужасно не понравилось быть судьей! Конечно, ни о какой объективности и речи нет – я же знаю, как сложно давалось моим коллегам танцевать с балеринами, поэтому постоянно прибавляла баллы. Но я очень позавидовала нашим мальчикам, которым довелось танцевать с профессиональными балеринами.

– Может быть, будет следующий сезон «Болеро», где уже фигуристки выступят в паре с танцовщиками. Кого бы вы выбрали в партнеры?

– Николай Цискаридзе – прекрасный танцор. Очень нравится Гедиминас Таранда. Но больше всего мне хотелось бы станцевать – эх, если бы была возможность повернуть время вспять, – с Владимиром Викторовичем Васильевым (в этом проекте он возглавляет жюри. – Прим. авт.). Каким он был танцовщиком! Талант, внешние данные – все в нем совпало…

– Да, это легенда балета! Не только гениальный танцовщик, как говорили о нем – «бог танца», но еще и умный, вдумчивый человек. Как о такой личности можно сказать «прописную истину», что «балетные думают ногами»? Вас не оскорбляет, когда нечто подобное говорят и о фигуристах?

– Что я буду оскорбляться на всякие глупости? Если бы я реагировала на все, что говорят о нас, меня бы уже не стало.

Елена Боброва

Фото — Олег Наумов

Одним из триумфаторов 24-й Недели моды «Дефиле на Неве» стал гость из Москвы Олег Наумов, представивший очень самобытную «русскую» коллекцию. О перспективах и особенностях отечественной моды дизайнер рассказал вскоре после петербургского дебюта.

— Олег, расскажите, пожалуйста, немного о себе: где учились, как складывалась дизайнерская судьба?

— Я учился в Тольяттинском филиале Московского технологического института. Специальность профильная: художник-модельер. В 90-е годы это не было столь популярной профессией, но мы получали добротное, качественное образование с полноценным набором художественных (станковая живопись, графика, цветоведение и прочие) и узкоспециальных дисциплин, что, безусловно, создало крепкий базис профессии и позволило мне полноценно развиваться как художнику и дизайнеру, сформировать свое видение дизайна одежды на профессиональной основе. Первую коллекцию я разработал и показал в 1995 году, от которого и считаю свой профессиональный стаж. Отсутствие опыта, системного подхода, устоявшегося собственного почерка и, конечно, невостребованность людей моей профессии в 90-е годы (особенно в провинции) не придавало стабильности в работе. В течение примерно 10 лет меня кидало из стороны в сторону – от явных взлетов (Гран-при Всероссийского фестиваля моды «Хрустальный манекен» в 1999 году и 1-е место на «Русском силуэте» в 2000 году) до застоев и глубоких падений. Однако опыт – дело наживное, и эти годы позволили мне сформировать собственный подход к работе. В 2005 году мне удалось открыть в Москве собственную дизайн-студию, которая, слава богу, существует и поныне.

— На дефиле вы представили очень «русскую» коллекцию, но при этом вполне современную и актуальную для сегодняшнего дня…

— Я стараюсь вносить в свои работы разнообразие и в стилистическом решении, и в цвете, и в функциональности. Где-то превалирует некая спортивная направленность, где-то – деловая. Коллекция, показанная на дефиле, – уже вторая подряд, которую мне захотелось сделать с мотивами русской этники. Но для меня очень важно, чтобы вещи из коллекции были «носибельны» и актуальны в течение долгого времени, поэтому я просто использовал эти мотивы не отходя от задачи сделать платье (брюки, жакет) комфортным для ежедневного использования. Модно (но не ультра), удобно (но не просто), красиво (но не вычурно). Это одежда для жизни, но и не без напоминания о стране, в которой мы живем, и наших корнях. Иногда немного «корней» не помешает!

— Существует ли вообще понятие «русский стиль» в одежде? Как его понимают наши дизайнеры, как российскую стилистику интерпретирует Запад?

— Русского стиля в одежде, по-моему, увы, не существует. Если не считать кокошников и павлово-посадских (при всем уважении) платков. Русский костюм – да, стиль – увы... Но это не значит, что он не появится. Просто мы очень долго были в тисках массовости, серо-черных балахонов и одиозных форменных нарядов.

— Вы посетили многие показы в рамках Недели моды, увидели многих питерских мастеров, каково общее впечатление? Есть ли определенные, наиболее характерные именно для Петербурга стилистические черты, то, что называется «Петербургский стиль»?

— Впечатление очень и очень двойственное. С одной стороны, вижу и чувствую у многих коллег высочайший уровень мастерства, собственного стиля. Прекрасный крой, дотошность к деталям… С другой – жесткий, бескомпромиссный консерватизм, минимализм, если хотите. Это и есть, наверное, «Петербургский стиль». Но мне это не близко. Живя в таком восхитительном по красоте городе, где художественные идеи неисчерпаемы, прививать согражданам одно, можно сказать единое, направление в многообразии современной моды, по-моему, довольно странно. Индивидуализм дизайнера и его покупателя растворяются в ограниченности очерченного подхода. А ведь логика подсказывает, что каждая новая коллекция, каждая новая работа должны нести новаторство, новую, свежую мысль, идею при, конечно же, сохраняющейся индивидуальности автора.

— Чем отличается мода московская от моды питерской?

— Смелостью цветовых и стилистических решений. Не надо бояться новаторства. Дизайн – это живая материя, он живет и развивается, удивляя и восхищая потребителя. Совмещая, казалось бы, несовместимое, сочетая несочетаемое, мы находим новые образы и подходы. И лишая себя в работе такого новаторства, мы обедняем наших зрителей и покупателей, ждущих от нас новых впечатлений, удивлений и праздника.

— Нужно ли адаптировать коллекции в зависимости от городского рынка?

— В разумных пределах, не меняя сути коллекции, – конечно. Естественно, подиумная одежда – это идея и направление мысли дизайнера. Производные от нее могут быть чуть проще, могут меняться и дополняться цветовые решения, но основной тренд должен быть сохранен.

— Говорят, что петербуржцы боятся цвета и предпочитают сдержанные тона. Вам, как москвичу, не боязно было везти такую сочную коллекцию к нам?

— Нет, конечно. Я очень люблю сложноцветовые решения в создаваемой одежде. Люблю радовать глаз клиентов нестандартными подходами в цвете. Вообще, я уверен, что в дизайне одежды цветовое решение – одна из основ. Повторюсь, показы новых коллекций — это мода, это должно быть новое слово и новые цветовые сочетания. В этом аспекте цвет крайне важен. Он не должен раздражать, забивать смысл наряда, но дополнять и привлекать внимание — конечно. В коллекции есть несколько вещей консервативных – черных и белых тонов, но они лишь подчеркивают более сочные цветовые решения.

— Ваши московские коллеги заинтересованы в петербургском рынке? Как относится московский фэшн-мир к Петербургу?

— Думаю, что московские дизайнерские марки, заинтересованные в коммерческом успехе, не могут обойти стороной Петербург. Другое дело, что каждый выбирает для себя — готов ли он последовательно продвигать на рынок Санкт-Петербурга свою индивидуальность и самобытность (что нелегко и затратно) или предпочитает подстраиваться под существующие запросы жителей Петербурга и разрабатывать отдельные линии более традиционного дизайна.

— Каковы, по вашему мнению, основные упущения, слабые места отечественной индустрии моды?

— Уверен — с талантами у нас всё отлично. Несмотря на почти утерянную в 90-е годы портновскую школу, модная индустрия в России движется сейчас вперед и развивается быстрыми темпами. Появилась масса предприятий, способных качественно исполнить заказ по пошиву партии одежды любой сложности (другое дело, насколько конкурентна цена этой работы). Чего точно не хватает, так это государственной поддержки как на внутреннем рынке, так и на внешнем. Продвижение отечественных дизайнеров на мировых подиумах невозможно без субсидирования участия в международных выставках и Неделях моды в европейских и азиатских столицах. А показать нам, я уверен, есть что. И российская культура, и восприятие России в целом за рубежом были бы на новой ступени.

— Чего сегодня больше у российских дизайнеров – копирования Запада или самобытных, самостоятельных идей?

— «Всё смешалось в доме Облонских». Мы живем в огромном, глобальном мире, посещаем Милан и Мехико, Токио и Варшаву. Уже никто не может отделить, где некая итальянская идея, а где шведская. Это как в музыке: есть всего семь нот, но октавы и полутона в руках опытного маэстро позволяют на всех континентах создавать миллионы комбинаций. Безусловно, национальный колорит дает возможность придавать этим комбинациям особое звучание, и российские дизайнеры могут и должны вносить нотку «русскости» в свои работы. Это позволит придать им национальной идентичности и выделить русскую художественную школу без бесконечного употребления/упоминания прекрасных, но набивших оскомину матрешек и балалаек. Не призываю к прямому цитированию славянского костюма, но всегда найдется способ намекнуть…

Наталья Белая

Фильм Джона Майкла Макдонаха «Однажды в Ирландии» выйдет в российский прокат 1 декабря в нестандартном формате – в закадровом переводе Дмитрия Гоблина Пучкова. По словам переводчика, «это редкий фильм, действительно смешная криминальная комедия». Лаконично, но правдиво. Кино про нелепого рыжего полицейского, мающегося от скуки в ирландской глухомани, черного агента ФБР и колоритных гангстеров наверняка разойдется на цитаты.

Роль рыжего копа сыграл ирландец Брендан Глисон, по-снайперски точно попадающий в топовые проекты: «Миссия невыполнима—2», «Искусственный разум», «Банды Нью-Йорка», «Троя», «Гарри Поттер», «Залечь на дно в Брюгге». Но во всей своей мощи он явился нам именно в картине «Однажды в Ирландии».

– Брендан, ваш сержант Бойл не только представляется тупым, неповоротливым провинциалом, но еще и изрядным расистом. Главная шутка фильма – «Я ирландец. Расизм – часть моей культуры».

– На самом деле все не так просто. Он и забавляется своей грубостью, и провоцирует людей в надежде увидеть их истинные лица. Он невероятно скучает, и ему ужасно хочется, чтобы хоть кто-то потерял самообладание и что-то, наконец, произошло. Мне кажется, он всегда чувствовал себя немного покинутым и разочаровавшимся. Достаточно амбициозный, он ждал, что когда-нибудь покажет себя в серьезном деле. Я придумал себе, что вот совсем юным полицейским он видел себя рыцарем в сияющих доспехах, спасающим какую-нибудь деву с золотыми волосами. Он потому, собственно, и стал полицейским, что насмотрелся в детстве фильмов про героев Гэри Купера, таких мужественных, скупых на слова борцов со злом. Я придумал, что он рос с мамой, и она не просто мама, а его единственный друг. Поэтому у него уважительное отношение к женщинам. Которым, кстати, он нравится, потому что говорит с ними на равных, но при этом он одинок и лишь развлекается с проститутками…

– Вы знаете, какую реакцию вызвал фильм у копов?

– Признаюсь, когда мы только снимали, я не был уверен, что их не оскорбит образ полицейских – коррумпированных, наркоманов и балующихся с проститутками. Но продюсеры устроили показ для четырех десятков копов – ну и смеялись же они! К счастью, они оценили другие качества наших героев. Я вспоминаю, как совсем сопливым парнем приехал с приятелем в одну маленькую деревню. И в баре мы столкнулись с местным полицейским. Он купил нам пинту, и мы разговорились. Мне кажется, он не был каким-то особенным, но он мог говорить о чем угодно – от религии до Китая. Не знаю, может быть, провинциальные полицейские нынче другие, но тогда они были очень своеобразные – немного угловатые, в чем-то провокаторы, любящие читать и знатоки кино. Но при этом они никогда в жизни не признались бы, что начитаны. Мой Бойл такой же…

– А как вам было сниматься в «Гарри Поттере»?

– У меня четыре сына, и все они были без ума от поттерианы. Получив сценарий, я пошел к ним за советом. Помню, узнав о предложении, они заорали: «Вау, папа будет Аластором Грозным глазом Грюмом!» Никогда они так не реагировали на мою работу, увы. Так что я получил благословение. Правда, потом меня напугали, что я не смогу нормально ходить по улице – дети будут висеть гроздьями. Но, к счастью, тревога оказалась ложной – этот мракоборец с выпученным глазом на меня не очень-то походит. Кто-то из знакомых подвел свою десятилетнюю дочку поговорить со мной, и она никак не могла понять, почему ее просят пообщаться с незнакомым толстым дядей, что в нем такого? И вы знаете, мне кажется, родителям не стоит подводить своих детей к актерам, играющих в сказках. Я вспоминаю историю, когда я играл Трусливого льва в «Волшебнике из страны Оз» в Олимпии. Некоторые дети очень хотели пойти искать Льва за кулисами, но я попросил никого не пускать – мне бы не хотелось разрушать красивую иллюзию, магию…

– Не могу припомнить ни одного актера, игравшего учителя, который и в реальной жизни стоял перед классом.

– Да, десять лет я преподавал в ирландской средней школе для мальчиков от 12 до 18 лет математику, физкультуру и гэльский язык. На съемках у меня постоянно было ощущение, что я вернулся в свое прошлое… Интересное, кстати, было время. Обычно дети предпочитают поскорее его забыть – я понимаю: зубрежки, домашние уроки, терки с одноклассниками, – но в силах педагога стать другом хотя бы нескольких из них и помочь им в дальнейшей жизни. И, кстати, в обеих моих профессиях много общего – хотя бы то, что и там и там надо уметь удерживать внимание аудитории. И, честное слово, в школе это гораздо сложнее!

– Вы стали актером лишь в 34 года – отчего так долго не решались на «перемену участи»?

– Признаюсь, я очень хотел стать актером, но провалил прослушивание в театр в родном Дублине. Ну и что ж, подумал я, не судьба, и устроился в офис. Боже, ну и скукотища! Тогда решил податься в педагоги, нашел работу в красивом городе Малахайд и десять лет оттрубил в школе. Но где-то подсознательно во мне сидела уверенность: я еще успею изменить свой путь. Но однажды я как-то особенно остро осознал, что время летит так быстро и я могу не успеть. И я совершил прыжок в никуда – вновь пошел на прослушивание в Эбби-театре. И все получилось! Но бог его знает, как бы оно все обернулось, если бы Мел Гибсон не дал мне сыграть Хэмиша в «Храбром сердце». У меня было такое ощущение, что я заново родился: в новой жизни я смог оказаться в маленькой трансильванской деревушке и увидеть, как люди вручную собирают сено, как будто мы по-прежнему живем в XIX веке, в новой жизни я играл на скрипке Питера О’Тула, в новой жизни я снимался у Стивена Спилберга и Мартина Скорсезе, в новой жизни я смог побыть Черчиллем!

 – Я слышала, что вас называют «ирландским Жераром Депардье». Как вам это сопоставление?

– Я чрезвычайно польщен. Но, признаюсь, я не очень понимаю, что имеют в виду журналисты, которые так меня называют, может, то, что мы оба тучные мужчины?

– После таких эпитетов тем более не возникает жалости, что все так поздно для вас началось?

– Зато я счастливо избежал предложений сниматься в рекламе мыла! Знаете, я убежден, что все приходит в свой срок. Прежде я думал, что не буду чувствовать себя комфортно в суетном мире кино, я был слишком неуверен в себе. Единственное, о чем жалею, что какие-то роли я уже никогда не сыграю – слишком стар.

– И о какой «уплывшей» навсегда роли вы жалеете больше всего?

– Помню, как-то в Риме меня пронзила мысль: как бы я хотел сыграть Караваджо…

– Зато вы сыграли сэра Уинстона Черчилля. Парадокс – «величайшего британца в истории» сыграл ирландец! А ведь в Ирландии к нему относятся, мягко говоря, сложно…

– Естественно, раз он сам был очень противоречивым человеком, жившим в «интересные времена» («Чтоб ты жил в интересные времена!» – так звучало одно из самых страшных проклятий в Древнем Китае). Но чем больше я работал над его образом, тем больше я открывал в нем добродетели. Черчилль совершил немало крупных ошибок, и у Ирландии есть повод быть в обиде на него. Но давайте не забывать о том, что он сумел сделать во время Второй мировой войны, самую «малость» – дать людям надежду, заставить их поверить в себя.

– Насчет ошибок – Черчилль весьма активно (и жестоко) подавлял восстание в Северо-Западной Индии...

– Знаете, мой дед воевал в годы Первой мировой войны и даже попал в плен к туркам. Так вот он говорил, что если бы он в то время оказался в Индии, он бы не присоединился к мятежникам – только потому, что дал присягу. Но в принципе, да, Черчилль был зачарован войной. Маленьким мальчиком он часами играл оловянными солдатиками, а десятилетия спустя заметил: «Война, которая когда-то была жестокой и прекрасной, теперь стала жестокой и убогой». Я думаю, он испытал настоящее потрясение, когда наблюдал бомбардировки Лондона. И, наверное, тогда он ощутил себя рыцарем, который должен спасти мир от Гитлера. Впрочем, может быть, это все мои домыслы, но мне нравилось фантазировать: о чем же на самом деле думал этот человек? Но знаете, что еще я скажу – Черчилль ведь не просто посылал мужчин под пули, он и сам готов был пожертвовать собой, что и делал в молодости. Он был воином и хотел, чтобы его сограждане были воинами. Плохо ли это? Не знаю. Но знаю, что мое поколение слишком слабо, и не только физически, чтобы противостоять опасности…

– В фильме «Однажды в Ирландии» местные жители издеваются над американцем, якобы не понимая, что он говорит. Если не ошибаюсь, количество ирландцев, говорящих только на родном языке, становится все меньше и меньше. А вы преподавали гэльский язык...

– Преподавал… Но, признаюсь, не зная этого языка с рождения, учил его как иностранный. И поэтому в каком-то смысле чувствовал себя обманщиком, когда стоял перед детьми и учил их грамматике. Для них было достаточно моих знаний, но я-то понимал, что для меня этот язык не естественен. И я до сих пор мечтаю как-нибудь на полгода уехать в места, где говорят только на ирландском, может, тогда я с ним по-настоящему породнюсь? Мне это очень важно. Однажды кто-то в колледже высказал интересную мысль: «Зачем мы изучаем умирающий язык? А потому, что мы бы не хотели оставлять свою умирающую мать в одиночестве...» Я очень близко принял к сердцу эту мысль. Я не призываю к тому, чтобы вся Ирландия говорила только на исконном языке, просто не надо забывать о своих корнях. Это же древнейший язык – ему как минимум две тысячи лет. Утратив его, мы утратим связь с прошлым.

– А как обстоят дела с ирландским кинематографом?

– Скажу так: похоже, что несмотря на угрозу рецессии (постепенное исчезновение), дела обстоят не так худо, как могли бы. Вы знаете, что еще не так давно многие фильмы не выходили на экраны из-за цензуры или давления со стороны католической церкви? Я входил в состав делегации, которая несколько лет назад лоббировала в парламенте интересы отечественного кинобизнеса. Но проблема в том, что наш внутренний рынок очень мал, а когда поддаешься искушению сделать кино, понятное для всех народов мира, теряешь свое лицо. Невероятно трудно сохранять баланс между универсальностью и самобытностью, это похоже на хождение по тонкому льду. Но что касается «Однажды в Ирландии», то, мне кажется, этот фокус нам удался.

– Ирландский пессимизм так близок нам. Помните, когда ваш полицейский Джерри уверяет: «Не волнуйтесь, ситуация будет ухудшаться»? Вот это и по-нашему!

– Да, в истории Ирландии мало было места для оптимизма. А может быть, все дело в погоде? Ну так или иначе, мы не питаем надежд, чтобы потом не разочароваться. Поэтому ирландцы не склонны строить долгосрочные планы – мы не верим в то, что все удастся. Зато мы живем полноценно нынешним днем. Не такая уж это плохая вещь, согласитесь.

Елена Боброва

Благодарим за помощь в подготовке материала компанию Goblin EnterTorMent.