Историю возведения стилизованного под фахверк дома рассказал автор – Константин Бучельников.

– Домик стоит на берегу Вуоксы в сосновом лесу, в 150 метрах от реки. Довольно большой участок – 4 гектара, заказчик окружил его двумя основательными заборами. Задача сформулирована была так – «Домик для гномов». Но жизнь внесла свои коррективы. Снаружи домик оказался достаточно агрессивным.

Идея была простая – входить в дом из леса и, оказавшись внутри, в гостиной, попадать на берег Вуоксы. Мы подняли пол повыше, чтобы открывалась панорама, заложили в план спиралевидную структуру, которая переводила посетителя на следующий уровень. Каждые две-три ступеньки давали новые точки обзора.

Дом должен быть стилизован под фахверк (деревянный брусчатый остов, выступающий с наружной стороны здания. – Ред.). Он мог выглядеть, как немецкий домик возле полотна игрушечной железной дороги. С крыльями, стрелами. Но заказчик решил на последнем этапе декоративной отделки сэкономить, и дом получился голеньким. Лишь острые крыши от замысла остались.

Правда, структура сочетания двух крыш сохранилась. На нее и нанизывалось остальное. Там очень интересный ход. Зимний сад и веранда с камином на первом этаже, а на втором – кабинет. И они друг с другом перекликаются острыми углами. Другие помещения – спальни, гостиные, холлы – тоже закольцованы, связаны. Хитрость заключалась в том, чтобы умудриться уклон крыши расположить по одной линии. Строители раз пять перекладывали балку: мы сложными тригонометрическими формулами рассчитали точку ее опоры, но какая-то закралась ошибка величиною 20 сантиметров, и крыша в одной плоскости не хотела укладываться, не лежала. Поэтому строители, бедные, неоднократно и в самых энергичных выражениях высказали все, что думают о наших математических способностях. Они пять раз переставляли балку и положили в результате хорошо. Правильно.

Супруга заказчика обладала бесспорным вкусом, и лишь благодаря ее усилиям удалось сохранить в интерьерах дома некий романтизм. Кузнец Владимир Марков сыграл решающую роль в оформлении внутреннего убранства. Светильники, торшеры, люстры, бра – все кованое. Два камина. Для них делали специальные каменные стенки, на открытое устье надели кованую крышку, как панцирь. Отделали брусом – заиграло. Проект участвовал в нескольких конкурсах, занял достойное место. Хотя снаружи не хватает фахверка в отделке, и элементов декора, но в целом критики доброжелательно к домику относятся: много отзывов читал, и все они позитивные.

Я жалею только об одном. Когда мы приступили к закладке котлована, заказчик пожелал развернуть весь дом на 90 градусов. Тот фасад, который должен был быть обращен к реке, повернулся к лесу. С большой террасы над гаражами тоже должна быть видна Вуокса, а виден лес. Что тоже, конечно, неплохо. Но – на четверочку.

И. Е.

Фото — Георгий Шабловский

– В моде ар деко, – говорит валерий крауклит и делится опытом Cоздания технологического современного интерьера, соответствующего моде и желаниям заказчиков.

– За последние пять – десять лет существенно изменились представления заказчиков о красоте. Если в 90-е вообще не было дизайна и это было никому не нужно, то сейчас оформление интерьера – одна из наиболее востребованных услуг. Люди ездят по свету, многое видят, со многим согласны и хотят иметь у себя. Главное, найти своего дизайнера, попасть в хорошие руки, потому что и самодеятельности в нашем ремесле хватает.

Революционные формы я предпочитаю в нежилых интерьерах, а в жилых использую традиционные формы. Потому что человек дома не должен, как я считаю, будоражить свою эмоциональность. Мнение заказчика, его характер, темперамент, философия, образ жизни должны учитываться – я прислушиваюсь всегда. Создаю тот интерьер, в котором человек сможет существовать комфортно и долгие годы.

Работы по организации жилого интерьера площадью, скажем, 150 квадратных метров занимают около года. Многие технологии – установка инженерных коммуникаций, укладка камня – требуют определенного времени. Можно сделать быстрее, но это отразится на качестве. Дорогой ремонт, дорогие материалы – такой интерьер невозможно менять часто. Образ, созданный дизайнером, должен быть актуален лет десять, не меньше. Как угадать, что будет актуально через десять лет? Я исхожу из того, что классика не подвержена веяниям времени, она никогда не стареет.

Сегодня тенденция такая: ар деко с элементами эклектики можно назвать доминирующим стилем, но в нашей стране, и в частности в Петербурге, не все еще этой тенденцией прониклись.

Главная сложность работы с заказчиками в том, что они не всегда могут себе представить конечный результат. Поэтому приходится делать эскизы и показывать, как именно может быть воплощена та или иная идея. Заказчик говорит: «Сделайте мне красиво», а я, исходя из характера человека, его представлений и вкуса, иногда даже роста, предлагаю тот или иной вариант. Мне довелось работать с семейной парой, очень интересные люди. И очень высокие. Ездил в Милан, в Верону на выставки, чтобы им стол найти. Ничего подходящего по размеру нет. Спроектировал сам. Отдал эскизы итальянской фабрике Giorgio Piotto. Они сделали быстро: красивый, прямоугольный, с намеком на ар деко, дерево – вишня. Стол потянул другие элементы обстановки. Понадобился еще один доминирующий предмет интерьера. Выбрали витрину. Заказали на той же фабрике. Получили два объема в единой стилистике. Стол и витрина. Пол – массив дуба. Добавили дизайнерские пуфы, мягкие, удобные, цветовое решение получилось очень комфортное – светлые, солнечные тона, все оттенки слоновой кости, с золотом. Золота немного, но оно должно присутствовать. Люстра муранского стекла, очень красивая, рассеянный свет, хотя почти незаметна.

Холл, переходящий в гостиную, – одна мягкая зона, из гостиной в столовую – другая. Мрамор теплый, все перетекает – цвет, форма, фактура.

Иногда предлагают коттедж контрастными стилями оформить. Внизу, на первом этаже – изба с русской печью, на втором – спортзал, а на третьем – спальни в стиле хай-тэк. Я – против. Это как дом с разными фасадами. Можно внутри единой стилистики менять фактуру и форму, но я против границ внутри дома.

Мне очень нравятся последние трансатлантические тенденции – когда дом объемный и прозрачный, безо всяких перегородок, без изолированных, закрытых помещений. Где пространства свободно перетекают из одного в другое. От общего к частному и от частного к общему. Это очень комфортно. И красиво.

Игорь Евсеев

Фото – Марго Васюкова

Находчивые журналисты разделили посетителей самой важной художественной ярмарки «Арт-Базель» на покупателей и публику. Покупателей в свою очередь они классифицировали как инвесторов и коллекционеров. Отличительные черты? Инвесторы получают VIP-приглашения, приходят на ярмарку за день до официального открытия, скупают самые топовые работы, а затем всю неделю толпятся и пьют Veuve Clicquot и Dom Perignon в VIP-зоне. Коллекционеры покупают билеты в кассе или получают приглашения от своих галерей. Посещают шоу в дни его работы, стоят в очереди перед входом, едят в кафе на первом этаже, пьют белое эльзасское или белое баденское. Смотрят вторую или третью развеску, выбирают себе работы из тех, что остались, и только то, что их действительно волнует, не обращая внимания на «курс ценных бумаг», точнее «курс ценных имен», на коммерческий индекс того или иного художника.

На первое место по значению вышла живопись. И, стоит заметить, не провокационно-фигуративная, а беспредметная либо экспрессивная. Самым большим открытием на ярмарке стал Жан-Мишель Баския (Jean-Michel Basquiat, 1960–1988, США), афроамериканец, достигший «звездного» уровня на небосклоне contemporary art. Аутодидакт, пришедший в арт прямиком с улицы, бывший граффитист, ставший знаменитым. Нельзя сказать, правда, что успешным. Об этом говорит конец: в возрасте 27 лет художник умер в апартаментах, принадлежавших Энди Уорхолу. Героин.

Примитивистская экспрессивно-агрессивная живопись Баскии была выставлена на продажу многими галереями. Параллельно «Арт-Базелю» гигантская экспозиция картин Баскии была показана Фондом Beyeler в городке Риэн недалеко от Базеля. Пресса, отзывы, продажи.

Не настолько тотально, но все же основательно были представлены Дэвид Хокни, Рой Лихтенштайн. Из европейцев пользовались успехом (если оставить в стороне немецкий экспрессионизм Киршнера и Нольде, целиком доставшийся «инвесторам») участники послевоенной дюссельдорфской группы Zero (пуризм, «нулевая точка искусства») Отто Пине и Гюнтер Юккер. И не только благодаря живописи. Объекты и инсталляции были разрозненно выставлены на стендах, музейные экспозиции целиком демонстрировались на глобальной площадке Art Unlimited. Внимание к оптическому, Optical Art, можно было ощутить и по тому, каким вниманием пользовалась инсталляция Иезуса Рафаэля Сото Environment, 1967, выставленная дюссельдорфской галереей. Раньше на месте живописцев, «кинетиков и оптиков», герметичных метафизиков из 60-х и 70-х находились Дэмиан Херст & Co. И они были представлены на «Арт-Базеле», но шум отсутствовал, да и разговоров о них стало значительно меньше.

Вторая особенность ярмарки «Арт-Базель – 2010»: фотография сдала свои позиции. Если раньше первое место занимала скульптура и трехмерные объекты, следом шла фотография, то на этот раз они были представлены более чем скромно. Фотоискусство – в основном только такими сверхименами, как Гурски, Струт, Хироши Сугимото, Нобуоши Араки, никаких крупных «сверхновых». Зато американская фотография прошлого века, например, или Woodcuts Кристиане Баумгартнер. Чтобы рассмотреть небольшие, но осмысленные снимки, нужно было абстрагироваться от ярмарочной суеты. Почувствовать себя в храме искусств, в данном случае – храме фотографии. Как личное открытие – снимки Сая Туомбли. Пока неясно – то ли магия имени, то ли действительно магия искусства…Обратно в ярмарочное настроение возвращали аттракционы, вроде инсталляции «Будуар» (1974) греческого художника

Влассиса Каниариса (р. 1928), или архитектурная модель Кристиана Янковски «Успокоение движения», 2010. Последняя была инспирирована стоящими на немецких вокзалах моделями железных дорог. Каждый пассажир мог бросить монетку и завести тот или иной поезд. Художественная модель была существенней: монетки не требовалось, за зрителем был выбор «да» или «нет», авария или движение.

Итак, базар, торговый центр или музей? Какой следует вывод? Находчивые журналисты его нашли: пришло время надежных, проверенных ценностей. Вложений с низкими рисками. Кризис, понятное дело. И так далее, ведь речь во время «Арт-Базеля» всегда идет о рынке, не о музее, ведь инвесторы для «Арт-Базеля» важнее коллекционеров. Что публика! Ей просто дают возможность наблюдать, как охотятся гиганты. Публику, музейную или базарную, просто развлекают на Art Unlimited, большом цирке для интеллектуалов.

Елена Невердовская

Наблюдательный пункт, с которого становится очевидно, что по ту сторону прохода в павильоне, где выставлены предметы антиквариата, например, столик из яичной скорлупы и китайского лака из 30-х годов прошлого века (Galerie Anne-Sophie Duval, Париж) или ракушечный секретер из XVIII века (Галерея Perrin, Париж), тоже речь идет о дизайне, даже об арт-дизайне – уникальных, малотиражных сериях. Границы стерлись. Время снова линейно. Это особенно бросается в глаза при виде работ Андреа Бранзи, наполовину архитектурных инсталляций из дерева, наполовину повседневных вещей: стеллаж из дерева Grandi Legni, 2009, одна из опор – ствол, на дверцах шкафчиков – копии фресок из Помпей, реплики римских мозаик.

Из Помпей прямиком в третье тысячелетие.

Зрелость

Стало быть, сдержанность. Зрелость. Не разворачивать кунсткамеру на квадратных метрах стенда, не выставлять «ярмарочных уродцев» с этикетками, зазывая публику удивляться: «Чего только не бывает!», а выстроить чистую экспозицию. По такому пути пошли, например, нью-йоркская галерея Johnson Trading и Vivid Gallery из Роттердама.

Первая представила «единство материалов», собственно меди, вторая – «единство форм», округлые керамические объекты Хайме Айона и напоминающие цеппелины лампы Эрика Штеманна.

Основу экспозиции Johnson Trading составили отлитые в песке стулья Макса Лэмба и минималистская мебель Kwangho Lee. Медный «столовый сервиз» англичанина был разложен на медном же столе корейца. Музейных табличек «Руками не трогать!» не наблюдалось, но сесть за стол Ли и взять в руки ложку Лэмба не было никакого желания. Вывод напрашивался сам – дизайнеры произвели не мебель, а арт-объекты. В своей откровенной рукотворности несколько бесчестные на этом подиуме демонстрации здравого смысла. В своей безграничной откровенности, однако, честные не по-детски: мы делаем чистое искусство и нам вполне комфортно в дизайнерском мире – так мог бы прозвучать их посыл.

Просто делать искусство

Художнику современному, как ни крути, жить легко. Он приучил к мысли, что одной голой идеи предостаточно. Вот захотелось ему сделать «вилы и лопату», пошел он, купил орудия в магазине и… выставил. А вслед за ним появился критик и проинтерпретировал.

Дизайнер так не может. От него требуется ручной труд. Вот голландский дуэт Studio Job приложил немало усилий, чтобы создать свой объект «Вилы и лопата»: дизайнеры отлили эти предметы в «золоте». Лопатой от Studio Job нельзя ничего вскопать. И в золотой кастрюле ничего не сваришь. И сапоги золотые стоят на такой дорогой полке, что даже у идиота родится мысль о «возвышении низменной вещи». И никакая музейная уборщица не обманется, удалив напрочь с выставки неуместную вещь, как это было с одной из работ Йозефа Бойса.

Еще больше усилий потребовалось дизайнеру Томашу Габздил Либертини при создании своей восковой скульптуры. Одна из шести работ была создана как раз во время мастер-класса в павильоне Базельского выставочного комплекса. 40  000 пчел, собравших нектар на полях за городом, были выпущены дизайнером в стеклянный куб, внутри которого находился каркас будущей скульптуры – распятие. Пчелы быстро выстроили свои соты в виде заданного человеческого тела. Автор поставил точку, окрасив скульптуру в красный цвет. Так было создано «Невыносимое сияние» стоимостью 65  000 евро, сразу нашедшее своего покупателя. Им стал Роман Абрамович.

Под чертой

Русский миллиардер был далеко не единственный. Американские коллекционеры охотно отдавали 8000 евро за современную керамику Fukumoto Fuku, 80  000 за «мягкий уголок» 1950-го года датского дизайнера Финна Юла, 15  000 за дизайн-объект Рольфа Закса (крыса на куче мусора под стеклянным колпаком). С ними в ногу шли швейцарские, немецкие и прочие коллекционеры. Все галеристы были очень довольны результатами. Все были бы рады повторить успех и в следующем году.

Но только вот проблема: полного повтора не будет. Инициатор и руководитель Global Forum for Design: Design Miami / Basel Амбра Медда ушла в отставку. О своих дальнейших планах она сообщит в сентябре. Что изменится в концепции ярмарки Design Miami / Basel, ясно станет в декабре, во время зимней сессии в Майами.

Елена Невердовская

Технологии 50-х годов и современное производство далеки друг от друга. Именно поэтому между тогдашним и теперешним дизайнами с трудом можно поставить знак равенства. «Под Ключ» постарался узнать, как эти несовпадения сказываются на внешнем виде переизданий, и другие интересные подробности. С сыном Франко Альбини Марком и дочерью Паолой разговаривает Юлия Виноградова.

 П.К. Каркас шезлонга Canapo (1938) в изначальной версии был в металле, потом в древесине. Почему Альбини решил поменять материал?

Марко. В металле Франко сделал только прототип, но металлический вариант не был сдан в производство. Такое случалось часто, так как многие предметы Альбини создавал для своего дома. В первом же проекте серийного производства этого шезлонга было использовано дерево. Я не знаю точную причину, почему металл был заменен деревом. Возможно, это был человек, который работал с деревом. Практически до 2008 года все, что производилось по рисункам Альбини, изготовлялось вручную маленькими ремесленными мастерскими: небольшое серийное производство, крошечный тираж. Некоторые заказы на производство мебели поступали от самого Альбини, для им же созданных интерьеров, в им же построенных домах. Например, кресло Tre Pezzi («Три части», визуально его можно разделить на три части – спинку, подлокотники и сиденье) он сам заказывал у мастерской Poggi для холла бани (бюро Альбини спроектировало здание бань в Салсомаджоре, недалеко от Пармы, в 1964 – 1967 гг.). В то время заказ нужно было делать заранее, на изготовление одного кресла требовалось семь-восемь месяцев, а то и год. Это не индустриальное производство: чтобы сделать 30 стульев для холла бани, потребовалось 1,5 – 2 года. Что совсем неплохо, так как позволяло каждый раз улучшать и дорабатывать проект и в итоге приходить к совершенству. Альбини часто устраивал встречи, где занимались пересмотром старых проектов. Такая постоянная бесконечная работа. Сейчас в современном производстве это невозможно: если ты сдал проект, уже ничего нельзя поменять.

П.К. Когда началось сотрудничество фонда с Cassina?

Марко. Мы подписали договор в 2008 году. Изначально договор был о запуске в производство десяти предметов, сейчас реализуется шесть, и еще четыре ждут своей очереди.

 П.К. Альбини до войны и Альбини после войны: материалы, принцип работы, стиль – что изменилось?

Паола. До войны был большой интерес к социальному устройству жизни всех слоев общества. Социальное жилье создавалось с таким настроем, чтобы обеспечить качество жизни для всех. Интерьеры за небольшие деньги. И этот заряд социальной ответственности, который чувствуется во всех работах, – важная характеристика работ того времени.

Чтобы сделать мебель доступнее, старались использовать минимум материала. Отсюда внимание к внешнему виду каркаса, стремление показать конструктивное решение. Отсюда легкость, подвешенность, воздушность объекта. Кстати, то же самое было и в живописи, и в литературе, и в театре. Вспомните «Улисс» Джойса.

Марко. До войны было развито сотрудничество между разными видами искусства: художниками, архитекторами, писателями. Эта черта пропала после войны. Было много связей с современной немецкой и французской архитектурой. Довоенные проекты были более провокационными, авангардными. После войны Альбини стал делать более спокойные, мирные вещи, с меньшей внутренней силой.

Паола. После войны начался поиск новых материалов. Например, был изобретен материал, которым Альбини облицевал стены метрополитена (станции метрополитена в Милане (1962 – 1963)). В совместной работе бюро Альбини и Fulget, специально для проектов Альбини были придуманы цементные панели с мраморной крошкой. Их производит общество Fulget, которое существует до сих пор.

 П.К. Вероятно, у Альбини были совместные работы с кем-то из художников его времени…

Паола. С Лючио Фонтаной они подготовили конкурсный проект Дворца воды и света для Рима, но он не был реализован. Во дворе здания должна была стоять скульптура Фонтаны.

Потолок в кухне скрыт под изображением голубого неба в редких облаках: соседи заливают, признаются хозяева. Белить надоело. Маша и Илья уже несколько лет работают вместе. В творческом тандеме гармонично поделена ответственность: Илья Гвоздик – архитектор, Маша Петрова – дизайнер.

Русский тренд

Можно сказать, что у русских только сейчас начинает развиваться чувство стиля, говорит Маша. Почему? Кажется, после Советского Союза мы очень многое забыли. Целая эпоха была перечеркнута новой властью. Нарушилась связь с культурным наследием. В советские же годы заказы шли в основном от предприятий, но о популяризации дизайна именно частных квартир речи идти не могло. К тому же удовольствие дорогое. В 90-е интерес к созданию своей неповторимой квартиры у русских проснулся, отсюда и очевидно, что профессия дизайнера по интерьерам чрезвычайно молода. Чтобы у нас сформировался хороший вкус, должны пройти годы. Впрочем, как отмечает Маша, кризис в отечестве ощутимо ударил по количеству заказов. Именно затрудненность в средствах зачастую мешает решиться на те или иные эксперименты с собственной жилплощадью. Кроме того, у каждого свои границы дозволенного.

Илья подмечает, что в наши дни люди вновь стали пытаться отражать в интерьере свои корни, мало-помалу вспоминать о них – именно потому, что долгое время они были утрачены. «Русский» мотив пользуется успехом особенно в загородных проектах. Однако не стоит заявлять о новом тренде. Шаги к самобытности – стремление, но отнюдь не мода.

«Быть модным» теперь никто и не стремится, а «готовые» решения далеко не в почете. Тяга к уникальности выросла настолько, что многие заказчики отказываются даже от проведения фотосъемки в готовых интерьерах. Свой мир стерегут от посторонних глаз и от недобросовестных охотников за чужими идеями.

Секрет – в себе

Несмотря на обилие разнообразных предложений, Маша и Илья убеждены: справиться можно и нужно самому! Самостоятельное обустройство своего дома – как работа над автопортретом. Дизайнер же в таком случае выступает в роли портретиста. Любое сотрудничество с профессионалом – большая психологическая работа.

Раскрывая секрет неповторимого интерьера, дизайнеры признались: секретов нет. Невозможно дать универсальный совет, каждая квартира должна нести отпечаток того, кто в ней живет. Личность заказчика играет решающую роль в формировании образа будущего жилья. Илья советует: самое главное – это информация, обилие информации. Если вы коллекционер, покажите это, если ваша страсть – кулинария, сместите акцент на кухню, фотограф – заявите о себе своими снимками. Интерьер станет особенным тогда, когда вы почувствуете особенным себя. Все имеет значение: есть ли у вас дети, намерены ли держать питомцев, часто ли навещаете дом, не говоря уже о предпочтениях в материалах и фактурах. Самое главное: ваша квартира должна приносить вам радость.

Ольга Зубенок

Фото Илья Гвоздик

Релаксация для глаз, для слуха, для тела. На ресепшен блондинка наслаждается чаем со сладостями и вздыхает: «Хорошо у вас тут, и особенно нравится интерьер». Интерьер и впрямь гуманен: соблюдена и гигиена, и национальный колорит, и новейшие технологии. Автор – дизайнер Сергей Русанов — путешественник, не по наслышке знакомый с тайской культурой, экспериментатор, умелец.

Человек радостный и витальный, он объездил полмира, имел восточные практики, ведет спортивный образ жизни и в данный момент строит собственный дебаркадер. Характер Сергея проявился и в новой его работе – интерьере «Сукавати». Скрытый свет обволакивает восточные артефакты, выявляя фактуры, зеркала играют отражениями, матовые и глянцевые фактуры ведут тактильный диалог с посетителем. Замечательно продуман длинный коридор, – его увеличили за счет отражающего пола и зеркала, которое, как обманка, отправляет посетителя в мир отражений и сосредоточения на собственном эго, что и требуется при приеме тайских процедур. Вот высокий молодой человек неслышно, как дзенский монах, скользнул в одну из комнат в сопровождении массажистки; через некоторое время он появляется так же внезапно — обновленный, и по виду его ясно, что он вовсе и не монах, а вполне себе управленец, и, выйдя за порог, он тут же приступит к своей деловой жизни.Помещение СПА разделено на два крыла: в одну сторону массажные и сауна, а в другую – зал для йоги, где аскетизм интерьера слегка украшен тайскими божками, на которых концентрируешься во время исполнения упражнений. Отложив на следующий раз радости тайской релаксации, говорим с Сергеем Русановым.

ПК Сукавати, это что?

Сергей Русанов. C тайского переводится как восторг или приход наслаждения. Для меня это имя имеет большой эротический смысл.

ПК Ты сам бывал в Таиланде?

С. Р. Был и в Таиланде, и много где еще. Путешествовал по Индии, Шри-Ланке, Непалу, Камбодже, Лаосу. Я объехал почти всю Европу, Южную Америку. Бывал в Уганде, Кении, Конго, Занзибаре.

ПК Скажи, что такое тайский интерьер?

С. Р. На мой взгляд, он очень близок к природе. Он заимствует у нее все – от монохромности до буйства красок орхидей. Природа – дом, дом – природа. Тайцам присуща непосредственность и даже наивность.

ПК Скажи, вот эти многочисленные изображения Будды, они просто украшают интерьер?

С. Р. В изображениях Будды величайший смысл.

ПК Расскажи, пожалуйста, про мебель, используемую в этом интерьере.

С. Р. Эта мебель сделана из древних – им более двухсот лет – досок, и привезены эти доски из Бангладеш. Когда-то они были частью интерьера в одном из отелей этой страны.

ПК Скажи, пожалуйста, Сергей, что ты сделал собственными руками в этом интерьере?

С. Р. Я работал не один – с Александром и Игорем, настоящими профессионалами. Своими руками мы настилали пол.

ПК Скажи, ты испытываешь удовольствие от хэнд-мейда.

С. Р. Это высшее проявление прикладного искусства и удовольствие необыкновенное.

Текст и фото Арсений Михайлов

Как перевести на русский слово, если самого понятия еще не существует? Что такое sustainable, sustainability? Экологическая ответственность? Сегодняшняя ответственность за сохранность мира перед будущими поколениями? Действовать так, чтобы не повредить будущим поколениям, не ухудшить их среду обитания? Оставить мир в том виде, в котором мы его имеем, и даже несколько улучшить его. А всего-то одно слово, кто бы мог подумать!

В России – никто. Потому как такое понятие, такой образ действия могут зародиться из осознания конечности ресурсов, ограниченности жизненного пространства и проблем с утилизацией отходов в связи с невозможно большим их производством. Что касается России, такой проблемы современный среднестатистический россиянин осознать не может. Потому и льет россиянин воду из крана, и выбрасывает все в одно ведро, и водит машину даже тогда, когда можно пересесть на общественный транспорт. Что свалка? Какая ерунда, вон сколько пустырей вокруг городов! Что вода? Вон сколько рек в Сибири. И лесов, и земли. И так далее. Это пусть англичане или японцы думают sustainable, они живут на островах, у них места нет. Или голландцы, у них только дамбы защищают от затопления, под ногами на глубине уже 50 см плещется вода и все свободные места заняты или тюльпанами или овощами. И эти овощи продаются даже на Кипре, где никто не задумывается про sustainability. Потому как и без того деньги зарабатываются великолепно. Итальянцы тоже не видят проблем. Вываливают мусор прямо вдоль дорог, потом приходит Берлускони и отправляет мусор в Германию для переработки, ведь немцы так хорошо умеют это делать. Они не только знают, что такое sustainability, но и свое собственное слово для сего понятия имеют.

Итак, чем же заняты sustainable обеспокоенные государства? Они используют ветер, солнечную энергию, возобновляемые ресурсы, отходы. Они поощряют ученых, пестуют дизайнеров и архитекторов, делают поблажки sustainable-думающим компаниям и предприятиям. Впереди всех, понятное дело, островитяне. Они выдумывают много всего: растворимую пленку, компостируемые пластики и пластмассы – своеобразный кругооборот продуктов во вторичной природе. И греют дома подземным теплом, и охлаждают их тем же.

И экономят ресурсы, будь то нефть, железо или дерево. Все ценно. Все подохранно.

Пионеры этого движения, как ни удивительно, отнюдь не ученые. Пионеры – дизайнеры и архитекторы. Те, кому жизненно необходимо заглядывать в неопределенное завтра. И подгоняет их не чистое любопытство, как ученого, а экономическая целесообразность. Идти в ногу со временем, чтобы находить спрос, чтобы быть модным. Дизайнеры преуспели в этом настолько, что с этой темой sustainability даже попали в музей.

Островной, само собой разумеется. В Музее дизайна в Лондоне открылась выставка Sustainable Futures – can design make a difference. И, само собой разумеется, ответ на этот вопрос положительный. Дизайн способен повлиять на жизнь городов, на экономику и энергетику. Дизайнеры способны рассматривать и материалы и еду совершенно под иным углом зрения. Да что еду – отходы и экскременты. Правда, примеры ответов на sustainable-вопросы, представленные в залах музея, слишком уж «заоблачные», в государственных масштабах – как экологичный город в пустыне рядом с Абу-Даби от Нормана Фостера. Или слишком уж далекие от жизни – как водородный автомобиль, разработанный Голландским обществом природы и окружающей среды. На то и музей – пространство для всего необычного.

Более приземленные sustainable-проблемы ставятся не на «музейных небесах» – в реальных студиях исследовательских институтов и лабораториях предприятий, а их практические решения можно найти на интернациональных ярмарках и конгрессах. Так, в Англии в конце февраля прошла интернациональная выставка easyFairs, по крайней мере два раздела которой, а именно – ECOPACK и PACKAGING INNOVATIONS, напрямую апеллировали к будущему. К сознательному, экологичному, экономически просчитанному. Предприятия представляли продукты, исследовательские лаборатории сообщали о новинках в мире новых sustainable-материалов, рекламные агентства, как, например, Dragon Rouge, пропагандировали новые пути для улучшения имиджа компаний, дизайна продуктов. И наконец, ориентированные на будущее консалтинговые фирмы, как InCrops Project, сводили воедино мир бизнеса, мир науки и мир дизайна. Способы – самые различные, вплоть до конкурса на лучший мебельный экодизайн, в котором должны использоваться исключительно материалы растительного происхождения.

Но дизайнеры и без специальных конкурсов и стимулирующих программ задумываются о

Sustainability своих продуктов. Юлия Ломанн (удостоенная звания «Дизайнер будущего» на выставке Design Miami Basel – 2008 и получившая Audi Mentorpreis by A&W зимой 2010 г.), например, использует в своих работах в основном продукты животного и растительного происхождения. Ее самые известные проекты – парковые скамьи из кожи забитых на бойне коров Cow benches (2005), лампы из бараньих желудков Flock (2004). На последней ее выставке, проходившей в Лондонской галерее Tidal Ossuary в феврале, были выставлены почти ювелирные работы – сосуды из костей животных, найденных на берегах Темзы.

Юлия Ломанн – это, конечно, экстрим. Не зря она была названа дизайнером будущего. Есть и другие, менее экстремальные дизайнеры, ставящие себе задачу быть непременно sustainable. Так, швейцарская группа Postfossil объединяет авторов, использующих минимальное число материалов. Одни из них производят мебель только из кожи и дерева. Другие создают минималистские керамические светильники. Одним словом, то, что может быть изготовлено и востребовано в момент, когда запасы нефти и газа уже иссякнут. Для русского восприятия – запредельные времена, но в том-то все и дело, что многие, в первую очередь Великобритания и Япония, во вторую – Европа, уже задумались, как жить при отсутствии органических полезных ископаемых. Кстати, в Токио как раз сейчас проходит международная выставка Post Fossil: excavating 21st century creation (куратор Ли Эделькорт).

Текст и фото Елена Невердовская

Середина двадцатых годов далеко не сладкое время для Германии. Гиперинфляция, безработица. Берлинский архитектор Вальтер Гропиус, отец-основатель дизайнерской школы «Баухаус», получил интересный заказ от администрации небольшого городка Дессау, что в 130 километрах от Берлина. Перед Гропиусом стояла задача за максимально сжатые сроки обеспечить дешевым жильем как можно больше жителей этого городишки, растерявшего к тому времени все отзвуки былой Анхальтской славы.

Гропиуса прописаться в Дессау вместе со своим заведением, к тому времени уже снискавшим если не всемирную, то уж точно европейскую славу. А второй предпосылкой для перемены мест было то, что в 1924 году силы, оказывавшие всяческую поддержку «Баухаусу» в Веймаре (вспоминаем прекрасные, но недолгие времена Веймарской Республики), потерпели поражение на местных выборах, и политически активную и не сильно благонадежную с точки зрения новых властей школу закрыли. Вот Гропиус и начал искать место, где ее можно было бы восстановить и перевезти студентов с преподавателями. Заказ из Дессау пришелся очень кстати. Гропиус свел дружбу с бургомистром и получил участок земли под строительство нового здания «Баухауса». Но речь сейчас о районе «Тортен», который из низкобюджетной рядовой застройки середины двадцатых превратился в манифест функционализма, принес Гропиусу лавры архитектора-новатора и архитектора-революционера. А сейчас и вовсе стал почетным объектом всемирного наследия ЮНЕСКО.

Работая над проектом района «Тортен», Гропиус писал: «Хаотичное разнообразие квартир является доказательством несовершенства наших идей в создании правильного жилища для современного человека. Фундаментальные изменения всей строительной индустрии являются необходимым условием решения проблемы. Изменения должны коснуться экономики, организации и технологии строительства и проектирования. Эти сферы взаимосвязаны, и только единовременные изменения во всех них приведут к успеху».

Обратите внимание на фразу: хаотичное разнообразие квартир является несовершенством наших идей в создании жилища для современного человека. Стремление к унификации и стандартизации, к приведению всего и вся к общему знаменателю было отличительной чертой архитектурных, во многом социалистических идей того времени. Архитектура была прямым ответом на социальный заказ. При каждой из маломерных двухъярусных квартирок был предусмотрен маленький огородик, а вопрос удобрений решал деревянный уличный сортир с очком. Не то чтобы проведение канализации было технологически невозможно. Нет, это решение было продиктовано постановкой задачи.

Товарищ Гропиуса архитектор Карл Фигер писал: «Мы до сих пор находимся в поиске идеального решения жилого дома, в котором идеальное сочетание рационального использования пространства и современной бытовой техники позволит домохозяйке управляться с домом самостоятельно». Район Тортен был перспективным для своего времени, поскольку он комплектовался современной бытовой техникой, там уже была кухонная мебель. По сути дела, был сделан проект под ключ, и мебель и свет – въезжай да живи.

Были разработаны три типовые серии – двухэтажные дома на одну семью с жилой площадью 57, 70 и 74 квадратных метра. Отличительной особенностью домов одной из самых распространенных серий стало необычное решение оконных проемов со стороны улицы. Дело в том, что узкие горизонтальные окна находились на высоте 140 сантиметров от пола, что исключало возможность устроиться у окошка с книжкой или газетой и периодически приветствовать проходящих мимо соседей. Окно вровень с землей – это кухня, располагавшаяся ниже уровня земли. Неудивительно, что позднее почти все без исключения дома были перестроены в соответствии с традиционными представлениями о роли окон в жизни человека. В настоящее время только один из домов воссоздан согласно изначальному проекту, а район Тортен в целом представляет собой довольно тоскливое зрелище. В нем давным-давно нет жесткой механистичной конструктивности, заложенной Гропиусом, а унылые ряды одинаковых двухэтажных коробочек украшены козырьками, крылечками и прочими излишествами по вкусу сегодняшних хозяев.

При этом, находясь в здравом уме и трезвой памяти, мы понимаем, что Вальтер Гропиус отнюдь не был человеконенавистником, стремившимся загнать людей в однообразные тесные квартиры-клетушки. Задача стояла в кратчайшие сроки и с минимальными затратами обеспечить недорогим жильем как можно большее количество людей. И по меркам конца двадцатых годов жилье это было вполне пристойным. Каждый из домов уже имел встроенную систему воздушного отопления, угольную печку, газовую плиту и бойлер для воды. Неплохо для стандартной комплектации, учитывая тот факт, что одной из основных задач являлось максимально возможное удешевление строительства.

Еще одной интересной «дессауской» постройкой двадцатых годов неподалеку от района Тортен можно считать стальной дом, спроектированный Георгом Мухе и Ричардом Пауликом. Задачи стояли те же самые, что и перед Гропиусом: максимально стандартизировать и облегчить строительство жилья. Вот только незадача: Гропиус был все-таки архитектором практикующим, а Георг Мухе был художником, его товарищ по проекту Ричард Паулик был студентом архитектуры.

На первый взгляд, они придумали замечательную идею: модульная конструкция, позволяющая при увеличении семьи достраивать новые жилые модули и расширять дом. Вот только, видимо, Мухе вовсе не учил материаловедение, а Паулик учил нерадиво. Строительным материалом для своего проекта авторы избрали стальные панели – отличный материал, он легко штампуется, логистически компактен, недорог в производстве при больших тиражах. Вот только незадача случилась после возведения первого опытного образца: зимой этот дом превращался в морозилку, а летом в духовку. Как-то не учли, что стальные стены являются не вполне традиционным материалом для домостроения, притом самое удивительное, что вплоть до конца восьмидесятых там жили люди, мучились каждую зиму, каждое лето и только в девяностые годы ХХ века этот дом стал памятником архитектуры. Как показывает практика, не вполне удачным памятником архитектуры.

Сейчас в районе Тортен от Гропиусовского проекта, по сути, осталась только внешняя коробка, а вся расстекловка по фасаду была изменена во времена ГДР. Надо сказать, что про Тортен знают скорее дотошные исследователи архитектуры и историки дизайна. Совсем другая история у здания «Баухауса», возведенного по проекту того же Гропиуса годом позже района Тортен – в 1925 году. Это здание стало легендой и миллионами копий растиражировано в альбомах и журналах по всему миру. Но это тема для следующей публикации.

Анастасия Большакова

Татьяна Яссиевич, русский художник из Голландии, сделала серию работ на военную тему и показала их в Петербурге.

ПК Таня, скажи, вот ты и военная тема – откуда, почему?

Татьяна Яссиевич. У нас дома лежит мешок с бабушкиными письмами. Давно хотелось что-то с ними сделать, по крайней мере, разобрать. Старые письма любые интересны, а тут фронтовые письма художника, написанные на Ораниенбаумском пятачке! Начала их читать и как будто услышала дедушкин голос, его рассказы, которые никогда не слышала, так как застала его уже тяжелобольным.

«Я уже забыл, что был художник. Сейчас уже привык к армии, и кажется, я всю жизнь в ней прожил...

Я хотел было иногда поработать, но как-то совестно вроде как заниматься чем-то вроде глупости, когда есть дело…»

«Иногда твои письма сразу не поймешь, ты пишешь о том, что у тебя задавило подругу, вернее придавило на лесоразработках. Дорогая моя, мне тут приходилось и приходится видеть вещи вроде того, что ты пишешь, каждый день, и они уже такие привычные, что понять тебя и твое настроение я никак не могу…»

«Сейчас вечер, 9 часов, у меня на «капе» связные и фельдшер, пришел старшина, телефонист включил патефон и слушают мою любимую «Раскинулось море широко».

Так тепло, сухо и довольно уютно, сейчас согреют чай, и мы будем чаевать и вас вспоминать. Сегодня герман ведет себя тише обыкновенного, наверное, на него действуют мороз и близкие рождественские праздники, которые вряд ли для него очень веселые будут в этом году».

На выставке все обращали внимание на письмо деда, написанное им большими печатными буквами пятилетней дочке, моей маме: «Ирочка, папа живет сейчас в большом лесу. В лесу много зайчиков, белочек и дятлов. Белочки прыгают по елочкам, зайчики под елочками, а дятлы сидят на дереве и стучат стук-стук-стук. Целую тебя крепко, твой папа Коля».

Т. Я. Мне хотелось показать что-то личное на историческую тему. По-моему, получилось. Отзывов было очень много. А еще больше рассказов. Все что-то мне рассказывали про войну.

ПК Вот ты художник, но и публицист: у тебя каждая работа – высказывание позиции.

Т. Я. Я человек далекий от политики, но меня волнует судьба людей и страны. Косвенно, визуально, ни к воем случае не впрямую, не литературно, хочется отразить в работах время и менталитет современников.

В последний свой приезд была во дворце в Пушкине. Гуляя по «золотому» дворцу, пыталась представить себе огромную бедную дореволюционную страну. Становилось отчасти понятно, откуда выросла такая злоба, такая ненависть, почему все были расстреляны, убиты, дворцы и церкви разграблены. Не понимаю, как теперь получилось то же самое – горстка богачей и бедное население, у которого отняли бесплатную медицину, образование, а теперь даже вроде как и за начальную школу оплату пытаются ввести. К чему это все приведет?

ПК Ты традиционный художник, а попробовать себя в новых техниках тебя не тянет? Сделать инсталляцию, стать актуальным художником.

Т. Я. Чтобы достичь высот в живописи, надо полностью посвятить себя этому. Из других видов искусств очень нравится кино. Я иногда работаю с кинематографистами, участвовала в создании мультфильма «Колобок», про колобка в метро. Но сама вряд ли когда-нибудь соберусь сделать свое кино, слишком много времени и денег это занимает. Надо быть организатором. Вот декорации театральные я бы с удовольствием сделала, если бы мне кто-то предложил. Это близко к живописи.

ПК Расскажи про подарок Горбачеву.

Т. Я. У меня в мастерской стоял холст с мостом Бёзебрюкке, на КПП которого пала Берлинская стена. Эта работа для меня знаковая, хорошо получилась, и ее все запоминают – идущий мост. Она много раз уже выставлялась и в Бельгии и в Голландии. Другой вариант этой работы продан, а этот я хранила в мастерской. В связи с двадцатилетним юбилеем падения стены фотографии этого моста замелькали в прессе. 9 ноября 2009 года на нем встретились Ангела Меркель, Михаил Горбачев и Лех Валенса. Мне захотелось найти этой картине подходящее место. Увидела в Интернете, что в Фонде Горбачева есть экспозиция перестройки. Написала в фонд. Дирекция фонда откликнулась и пригласила приехать меня в Москву вручить картину лично Михаилу Сергеевичу.

ПК Кто покупает твои работы, кто коллекционирует? Ты их знаешь, общаешься, дружишь, или весь этот процесс анонимный?

Т. Я. Покупают самые разные люди, и богатые и не очень. В Петербурге у меня покупают работы совсем не богатые люди, что меня очень трогает.

Есть несколько коллекционеров, у которых много моих работ и которых я знаю лично. Один из них скульптор, преподаватель из Голландской академии художеств, где я училась. Он собирает мои работы с 1992 года, у него собралась уже целая коллекция.

Есть Бен ван Лисхаут – голландский режиссер, его мои работы вдохновили на документальный фильм «Петербургские места и живопись», что мне было очень лестно. Наша совместная работа продолжается, и я работаю для его фильма «Кронштадтская история». У Бена ван Лисхаута в маленькой комнате в голландском домике висят два моих больших холста – «Варшавский вокзал» и «Комната отдыха военно-морского госпиталя».

Я уже 10 лет работаю с бельгийской галереей Сабины Вахтерс, много моих работ в частных коллекциях в Бельгии, в Люксембурге, во Франции. С этими коллекционерами я встречаюсь на открытиях моих выставок. У самой Сабины Вахтерс также большая коллекция моих работ.

В Голландии современное искусство покупают банки, больницы… Мои работы находятся в престижной коллекции Центрального нидерландского банка, в Министерстве иностранных дел Нидерландов, в коллекции Университетского медицинского центра города Лейдена. Также в Голландии практикуется «прокат» современного искусства: существуют компании, которые закупают у художников работы, а потом сдают их в прокат.

ПК Ты живешь и в Голландии и в Петербурге. Как тебе видится художественная жизнь со стороны?

Т. Я. Я больше все-таки в Амстердаме. В Петербурге иногда. Я почти не выставлялась в Петербурге, а тут вдруг сделала за последний год три выставки в совершенно не похожих друг на друга местах – в Музее Исаака Бродского, в галерее «100 своих» на Лиговском, а сейчас вот военную выставку в галерее StАртАкадемии. Мне в Петербурге очень интересно выставляться. Во-первых, мои работы про Петербург узнаваемы и понятны, я, кстати, очень волновалась, как их воспримут в Петербурге. Во-вторых, приходят люди, которые знают меня со школы, знают мою маму и даже моего дедушку – Николая Яссиевича.

В этот приезд самое яркое впечатление получила, посетив Николая Благодатова и посмотрев его коллекцию неофициального искусства советского времени. У него очень много картин и рисунков моих любимых художников Арефьевского круга – Рихарда Васми, Арефьева, Шварца. Попила чай из юбилейных чашек с георгиевскими ленточками, подаренных блокадникам, – Раиса Благодатова пережила блокаду в Ленинграде.

Так что я в этот приезд была погружена больше в военный и послевоенный мир Ленинграда, а не в современное искусство Петербурга.