Читайте в журнале “На Невском” № 12 (2011)

Поэт Дмитрий Быков перекладывает новости на стихи в стиле какого-то известного поэта, актер Михаил Ефремов их читает, журналист Андрей Васильев руководит процессом. И все это называется ньюзиклом «Граждинин поэт». Ослепительно остроумный, безумно злободневный и невыносимо гениальный, он впервые появился на телеканале «Дождь» и сразу стал сенсацией года. И, конечно, тут же был изгнан из телевизора на радио и в Интернет. Мне повезло увидеть его живьем.

Сообразили на троих

На сцене в ДК Горького их трое: гаргантюа Быков, лицедей Ефремов и резонер Васильев. Последний нуждается в особом представлении: бывший главред газеты «Коммерсантъ» и друг Ефремова с многолетним стажем. Существует легенда: Михаил Ефремов познакомился с Андреем Васильевым, когда оба снимались в картине «Когда я стану великаном». Васильеву было лет двадцать, Ефремову и другим юным актерам – лет по 14. Андрей, как самый старший, снабжал всю компанию портвейном…

Интересно, что в этом детском фильме, который был снят в 1978 году, смешной школьник Миша Ефремов, азартно импровизирует: на ходу сочиняет стихи на сюжет «Курочки Рябы» в стиле известных поэтов – Маяковского, например. Заметьте: уже тогда! Конечно, стихи были не такие талантливые и остроумные, как у Дмитрия Быкова, но все-таки. Между прочим, джинсы, в которых ходил его герой Петя Копейкин, нынче – экспонат Казанского музея социалистического быта.

НН Вот смотрела на вас троих на сцене и думала: а чего это политической сатирой занимаются взрослые дядьки, а не смелые юнцы?

М. Е. Да кто его знает? Наверное, потому, что молодежи наплевать на все, что происходит во власти, она ж не жила в Советском Союзе, не пуганая, и слава богу. У них другие интересы, и они, кстати, гораздо поинтереснее будут, чем у нас, поколения, выросшего в СССР.

НН Ну и для кого тогда вы делаете своего «Гражданина поэта»?

М. Е. Да прежде всего для себя. Поначалу попросту прикалывались – Димка, Андрей и я... Мы трое знакомы тыщу лет. Вначале мы с Васильевым запустили проект на телеканале «Дождь», потом перекочевали на радио «Эхо Москвы», а полгода назад затеяли вживую исполнять. А быковские стихи я и прежде читал – на гусмановской «Нике», например. То, что Димины стихи читаю, не удивительно: уж очень они приятны для чтения – он со словом играет, я это люблю. У меня много было антрепризных спектаклей, говенных, признаюсь, но вот «Чапаева и Пустоту» играю до сих пор. А все почему? Потому что получаю физическое наслаждение от работы с текстом Пелевина. Он литератор очень высокого уровня, пишет такую прозу – высший класс! – которую нельзя перевирать.

НН Вы еще играли его «Шлем ужаса».

М. Е. Да, но это был разовый проект. Иначе и быть не могло – «Шлем» задуман был как интерактивный спектакль, мы должны были находиться в Сети. А тогда, лет шесть тому назад, я вообще всего этого не понимал.

НН А сейчас понимаете?

М. Е. Да нет, тоже не очень. Мне как-то и так хорошо. Знаете, мне двадцать первый век больше нравится, чем двадцатый, но я бы хотел быть представителем все-таки века двадцатого.

НН Почему?

М. Е. Да потому, что ветеранам всегда везде почет.

НН Ой, только не у нас.

М. Е. Согласен, не у нас. Но когда я говорю про нас, я имею в виду весь мир. Есть подозрение, что и на Марсе, когда мы туда, наконец, долетим, мы убедимся в этом: ветераны в почете.

НН Насчет ветеранов и «почета»: я тут недавно узнала и теперь всех мучаю этим вопросом: ну почему у нас пенсионный возраст так унизительно называется «дожитием»?

М. Е. Да у нас столько таких замечательных слов! Во-первых, есть прекрасное слово «народ». Мне оно дико не нравится. Что это такое «на-р-р-род»? Животное какое-то слово: и народила свинья поросят... Мне по душе слово «люди». Я уж не говорю о юридической казуистике – всех этих неудобосказуемых «изнасилования лица лицом»… Я когда начинаю об этой вязкой паутине слов думать, у меня мозг сохнет. Вот эта казуистика и есть самое мерзкое в наших законах. Россия не живет по закону, потому что этот закон абсурден и вязнет в зубах.

Кто ж его посадит? Он же Лермонтов!

Любовь к слову у Ефремова в генах: его прапрадед по матери – создатель чувашского алфавита Иван Иванович Яковлев. Перевел на чувашский язык Евангелие, русских классиков: Пушкина, Лермонтова, Льва Толстого... Теперь этих самых классиков изумительно изображает его праправнук. Однажды после ньюзикла в стиле лермонтовского «Бородина» («Скажи-ка, Дима, ведь недаром...») Андрею Васильеву позвонила мама Ефремова, замечательная актриса Алла Покровская: «Андрюша, как ты думаешь, Мишу не посадят?» На что Васильев, не задумываясь, сказал: «Кто ж его посадит? Он же Лермонтов!»

НН Но даже Лермонтова, как вы помните, сослали на Кавказ за особо смелые стихи...

М. Е. Ну, знаете, если я об этом буду думать, значит, признаюсь сам себе, что не верю в то, что произошло в 1991 году. Все-таки все изменилось. Понятно, что мораль перевернута с ног на голову, понятно, что, к сожалению, нас дико увлек язык денег и мы стали на нем болтать, не замечая ничего другого. Но все же,стали, наконец, реально говорить вслух то, о чем прежде и помыслить не могли.

Как мы на себе испытали, коммунизм – не лучшая выдумка. Только не спрашивайте меня, что лучше – я не политтехнолог и не очень разбираюсь в политических системах. Просто хочется, чтобы прекратили, наконец, говорить: мы улучшим вашу жизнь, улучшим, улучшим… Ну так улучшайте!

НН А чего ждать от других, есть же классическое – «начни с себя»…

М. Е. Нет, неправда это. «Начни с себя» – это патрицианское выражение для плебеев. В этом есть избегание всякой ответственности: ты себя измени, тогда и мы изменимся. Не знаю, что я могу вам ответить. Я ж не политик, а анархист-индивидуалист. Вот с Гариком Сукачевым сейчас работаем над спектаклем «Анархия» – про панков (очень жесткая драма англичанина Майка Пэкера о британской панк-группе 70-х; премьера запланирована на 25 января 2012 года в театре «Современник». – Прим. ред.).

НН Наверняка вам как анархисту понравилось сниматься в комедии «Ржевский против Наполеона», где точно все с ног на голову поставлено, и даже сам поручик превратился в неприступную красавицу, внедренную в стан Бонапарта.

М. Е. Во-первых, не анархист, а анархист-индивидуалист, это совсем другое дело, углубитесь в вопрос. Во-вторых, любое сумасшествие приветствую! И уж тем более если его затеял Марюс Вайсберг. Наверное, в режиссере самое главное – умение заинтересовать других, завести. Вот в Марюсе есть этот дар. Вы не представляете, какая обалденная на площадке была атмосфера! Я первый раз работал у Марюса на фильме «Любовь в большом городе–2». До этого он звал меня в «Гитлер капут», но не сложилось. Зато теперь оторвался по полной.

Анекдот с бородой Льва Толстого

Надо сказать, образ Гитлера не миновал Ефремова – в фильме «Охота на вервольфа». Когда снимали сцену на Киевской Товарной, актер прибыл раньше срока – заскучал, позвонил Андрею Гоголеву, главреду украинского «Коммерсанта»: мол, так и так, играю Гитлера, и лед и Jameson помогли бы мне перевоплотиться. Послушный Гоголев в актерский вагончик заказ принес, с Ефремовым – загримированным и в фюрерской форме – его же и оприходовал. Решили проветриться. «Идем по перрону, а там мало народу, только рабочие в оранжевых робах что-то делают и на меня глазами так: не с ужасом, а просто с огромным изумлением. Я говорю: вот видишь, Гоголев, узнают меня! Тут вышел фильм «Тяжелый песок», и мама говорит, что я в нем неплохо сыграл… А он: ты обалдел?! Ты же Гитлер!»

НН То, что вы мастер перевоплощения, на «Гражданине поэте» окончательно стало ясно: то вы Лермонтов, то Бродский, то Есенин, то Мандельштам. А Гоголь, поющий рэп про Юлию Тимошенко, меня просто потряс. В фильме «Ржевский против Наполеона» вам выпала честь стать Львом Толстым. И каково вам было в образе графа?

М. Е. Да хреново, потому что долго клеить надо было бороду. Никогда он мне не нравился, но догнал ведь, старец.

НН Что, назидания его не по душе?

М. Е. Да, кстати, в фильме есть какие-то нравоучительные цитаты: мне принесли страниц сорок его изречений. Что с Толстым сценаристы наворотили! Я там, как граф, чему-то возмутился – и вышел из «Войны и мира», чтобы принять активнейшее участие в событиях. У императора Александра был шпион Толстой... Впрочем, искать исторические аналогии глупо, этот фильм – прекрасный веселый балаган. С замечательной актерской компанией – Паша Деревянко, Вова Зеленский, Миша Галустян, Света Ходченкова… Я бы с ними всю жизнь снимался.

НН Несмотря на бороду?

М. Е. Эх, борода… Ну, думаю, в конце концов я бы уломал Марюса обрить графа. Бритый Толстой – как вам? Отличное название, кстати, для статьи.

Елена Боброва

Читайте в журнале “На Невском” № 12 (2011)

У Евгения Дятлова есть семейная легенда: как-то Максим Горький посетил деревню, в которой жили его предки, и поразился: как же хорошо поет маленькая девочка, надо бы ей учиться пению в Петербурге. Отец не пустил девочку в столицу – застучал посохом и закричал: «Антихриста славить? Никогда!» Девочка выросла, стала регентом церковного хора той деревни. А наказ пролетарского писателя выполнил ее внук Евгений – в 1986 году приехал в Петербург учиться петь…

– Смею надеяться, что в Питере я стал своим человеком. Хотя однажды в Белоруссии меня почему-то представили москвичом. Несколько лет назад меня пригласили в Минск принять участие в новогоднем правительственном концерте. Представьте себе: зал, накрытые столы, и мы, артисты, не на сцене, а прямо перед белорусским правительством. Объявляют: «А теперь – гости из Москвы!» Я выхожу, и тут Лукашенко берет бокал шампанского, встает, поворачивается ко мне спиной и давай общаться с какими-то девицами в модельных платьях. Так и простоял, пока я пел.

ххх

– Кстати, во взрослой жизни я никогда не встречал Новый год в других городах – только в Питере. А ведь вовсе сюда не собирался. Из Украины, откуда я родом, в Москву ехать целесообразней, динамика московская ближе украинцу, столичная среда быстрого реагирования как-то сродни. В Москве кто-то необычно чихнул, и раз – все сразу интересуются этим человеком: «О-о-о, он так необычно чихнул!» Выжмут из него все до предела и бросят. И тут же забудут, как будто и не было! В Питере не так. Никто с тобой, как-то странно чихающим, носиться не будет. Здесь заслужить признание очень непросто, но зато цена успеха куда выше, чем в суетной Москве. Но это я сейчас понимаю. Питер меня здорово построил – возможно, именно этой эстетической цельности мне не хватало в юности. А тогда, в 86-м году, мне куда ближе была базарно-рыночная атмосфера Москвы. Поэтому я, конечно, помчался туда. Но не задалось. И, что ж делать, поехал в Питер, тем более что здесь живет двоюродная сестра…

ххх

– Помню, вышел я на Витебском вокзале – была весна, прекрасная погода, но какое же у меня было удручающее впечатление! С детства рассматривал картинки, фотографии в книжках-учебниках, фильмы смотрел про революцию, и город казался мне таким грандиозным, таким глобальным! А приехал и увидел: невысокий, всего в пять этажей, центр, низкое небо, свинцовая река, мрачные гранитные берега. Все это меня как-то не вдохновляло. Но уже через два месяца я начал вживаться эту жизнь. И проникся настолько, что теперь, когда долго снимаюсь в другом городе, начинаю реально тосковать. Приезжаю домой, вдыхаю питерский воздух: «Фу, наконец-то!» Совершенно детское ликование, когда сюда возвращаешься.

ххх

– Постижение Петербурга произошло благодаря театральному институту. Кстати, сначала я пошел в консерваторию – я же петь хотел, а вовсе не драматическим артистом становиться. Не приняли – посоветовали поучиться в музучилище. Но как-то гулял я с сестрой по Моховой, а там толпа народа. Думаю: институт-то получше будет училища! И записался на консультацию. И так меня очаровала атмосфера, что я без всякого страха вышел и прочитал стихи и басню. Попросили спеть. Я спел фальцетом под Робертино Лоретти. Так и поступил. Пахали до утра. Зачастую оставались ночевать прямо в институте. И весь окружающий мир – Моховая, Марсово поле, Летний сад – был наш. Помню, как при любом удобном случае мы отправлялись в кафе на улице Белинского. А как-то друзья меня уговорили пойти в пирожковую на Литейном, заявив: «Брось ты свои актерские понты!» Теперь этой пирожковой нет…

Потом «моим» городом стал весь центр. На Английской набережной находили замечательные места. Однажды обнаружили заброшенный дворец – заглядывали в окно и любовались мозаикой, плафонами, каминами… По-моему, именно этот дворец выкупил Роман Абрамович. (Речь идет о Тенишевском дворце, в котором, возможно, проходил бал в «Войне и мире». – Прим. ред.).

ххх

– Петербург у меня ассоциируется с музыкой Андрея Петрова и, пожалуй, Валерия Гаврилина. А что касается рока, то его взрывная энергетика, казалось бы, не соответствует консервативности Питера, но именно здесь возник легендарный рок-клуб, куда стремились рокеры со всей страны. Москва более всеядна, а в Питере все жестко, он существует по принципу маятника – «либо-либо». И если уж сформировалась альтернативная культура, андеграунд, то он очень резко очерчивает свои границы. Пик ленинградского рока пришелся как раз на тот период, когда я учился в театральном институте. Однажды ко мне пришли Леня Федоров и Дима Озерский – два столпа, идейных вдохновителя группы «АукцЫон» — и позвали к себе. А я как раз до этого посмотрел «Взломщика» (фильм Валерия Огородникова, в котором звучат песни «Алисы», «АукцЫона» и других рок-групп. – Прим. ред.), и мне показалось, что эта музыка мне очень близка. Я согласился: играл на скрипке и спел пару песен, которые вошли в альбом «Как я стал предателем». Потом были и другие команды – «Присутствие», «Аты-баты», «Паутина»… Признаюсь, скучаю по тем временам, по тому, что не прожил жизнь внутри рока, а лишь потоптался там немного – кураж мой быстро закончился. Переживания, которые я испытываю, сродни романсам, а не року.

ххх

– Я сейчас в МХТ репетирую Свидригайлова («Преступление и наказание» Достоевского в постановке петербургского режиссера Льва Эренбурга. – Прим. ред.). На место его самоубийства на углу Съезжинской улицы, к тому дому перед пожарной каланчой еще не сходил, но постоянно кручусь вокруг Сенной, где все и происходило в романах Достоевского: я рядом живу…

В роду Федора Михайловича были литовские корни, а одного литовского князя, отличавшегося вероломством и буйством, звали Свидригайло. Мало того: «гайл» (geil) по-немецки означает «похотливый, сладострастный». Очень многие пороки, грехи, которыми Достоевский наделяет своих героев, были свойственны ему самому. И в частности, то, чему не противился Свидригайлов, но, видимо, боролся сам Достоевский: похоть. К тому же Свидригайлов, как и Достоевский, был игроком. Так что сыграть едва ли не двойника по порокам Федора Михайловича – это, конечно же, счастье.

ххх

– Литература должна быть первоначальным импульсом к тому, чтобы посмотреть друг на друга и внутрь себя. Этот процесс познания завораживает так же, как таинственная жизнь микроорганизмов, которую ты наблюдаешь в микроскоп: когда видишь, как сперматозоид оплодотворяет яйцеклетку, поверьте, дыхание замирает, ведь на твоих глазах зарождается жизнь. И вот так же скрупулезно, а не стремительно, как в «Формуле-1», надо пытаться разобраться в себе. А значит, и в других людях.

Ты не успеваешь толком понять что-то про жизнь. Тебя гонят куда-то, ты бежишь, тебя что-то заставляет крутиться в этой центрифуге. Стоп. Надо остановиться и задуматься.

Елена Боброва

В Санкт-Петербургской библиотеке им. Б. Н. Ельцина 25–27 ноября пройдет ежегодный международный форум «Искусство и реальность», учрежденный Фондом Петра Кончаловского. Темой форума в нынешнем году станет художественная критика. В преддверии этого события Андрей Кончаловский согласился побеседовать о современном искусстве и его непростых взаимоотношениях с рынком и СМИ.

— Андрей Сергеевич, о связи СМИ и искусства на международном уровне говорят нечасто. Почему именно сейчас произошло обращение к этой теме?

— Дело в том, что я много занимаюсь проблемой взаимодействия, а вернее, влияния – пагубного влияния – рынка на европейское искусство. И то, где мы сейчас находимся в изобразительном искусстве, говорит о безусловной деградации, о кризисе, можно сказать — о распаде. Рынок играет в этом смысле решающую роль в пропаганде и использует для пропаганды средства массовой информации. СМИ практически становятся агентами по рекламе. Поэтому очень важно рассмотреть те силы – здравые силы – в европейском и, может быть, мировом искусстве, которые еще сохранились. Те здравомыслящие люди, которые работают в средствах массовой информации, в области освещения проблем искусства, чрезвычайно важны.

— В преддверии форума Фонд Петра Кончаловского провел исследование, в котором дети оценивали шедевры современного искусства и отвечали на вопросы: искусство ли то, что им показывают и сколько оно могло бы стоить? Расскажите, пожалуйста, о результатах. Вас что-нибудь удивило?

— Не удивило – обрадовало то, что я увидел. Но подробнее говорить не могу, потому что я был только свидетелем, на эту тему мне сложно рассуждать. Но я бы сказал, что устами младенца часто глаголет истина. Дети все-таки есть дети, но в каждом человеке, даже взрослом, есть ребенок.

— Вообще, понятие современного искусства несколько размыто и у многих вызывает ассоциации с чем-то излишне заумным, надуманным, притянутым. На ваш взгляд, это стереотип или такие ассоциации основательны?

– Ну, во-первых, стереотип тоже может быть основательным. А что касается надуманности, то эту надуманность увидел еще в начале века русский поэт и искусствовед Волошин. Он довольно подробно исследовал формалистические поиски молодых русских художников и, в частности, работы группы «Ослиный хвост», которая была создана после раскола «Бубнового валета». Я уже не говорю о более позднем развитии, так сказать, модернизма в сторону футуризма. Волошин отмечал литературность в том смысле, что название произведений играет большую роль, чем само произведение. В середине прошлого века замечательный американский писатель Том Вульф написал уничтожающую своей сатирой критику о поисках известнейших абстракционистов-американцев, где он сказал то же самое о литературности произведений. Он даже назвал свою статью «Раскрашенное слово». И уже в этом веке замечательный критик Роберт Хьюз дал достаточно резкую уничтожительную оценку таким известным корифеям современного искусства, как Энди Уорхол и Дамиан Хёрст. Кстати говоря, его работа, которой он прославился – маринованная акула в бассейне, – имеет название, по-моему, состоящее из трех строчек. Это само по себе очень важно – чтобы было длинное заумное название, понимаете? То есть длинное название – это смысл, в общем-то, литературы. То есть он апеллирует к рациональному. В то время как искусство, на мой взгляд, создавалось человечеством как чувственное знание, которое помогает человеку понять и осмыслить мир и способствует внутреннему росту при помощи материальных образов.

— Один из петербургских театральных режиссеров как-то в интервью сказал, что талантливого человека не надо продвигать, не надо «пиарить». Талант, если он подлинный, непременно сам попадет в искусство. По вашим наблюдениям, сегодня в искусство, в кино в частности, чаще попадают благодаря таланту или саморекламе?

— Вы знаете, мне кажется, что ситуация всегда была не такая простая, как данное высказывание. Мы знаем о талантах, которые пробились. Но ничего не знаем о талантах, которые не пробились. А их наверняка гораздо больше, чем те, которые все-таки сумели достичь успеха. Если говорить о тех, которые пробились, так сказать, за всю историю человечества, – это всегда был случай, удачное стечение обстоятельств. Как говорил Экзюпери, в каждом человеке, может быть, убит Моцарт. Так что не каждый ребенок становится Моцартом. Это первое. И второе: сегодня рынок убивает талант в зачатке, в колыбели. И в кино в частности. Голливуд убивает талант прямо при рождении. В силу того, что от таланта требуется приспособление к рынку, а не самовыражение или поиск некой истины посредством искусства.

— Вообще эпатировать публику творчеством или собственным поведением – это действительно необходимо, или это попытка компенсировать недостаток способностей?

— Читайте воспоминания Бурлюка, Коровина и Лившица. Все они довольно живописно рассказывают о желании эпатировать и скандализировать буржуазное общество футуристов. И таким образом привлечь к себе внимание той же самой буржуазии и создать некую моду.

— Ситуация с «Оскаром» в этом году вызвала огромный резонанс. У нас сегодня кинематографическая общественность реально влияет на выбор картины-номинанта, или решается все в узком кругу?

— Ну, сначала это решалось в кругу той комиссии, которую я благополучно покинул три года назад. А сейчас осуществляется попытка найти новую форму отбора этой комиссией при участии широкой кинематографической общественности.

— За последнее время из того, что вы успели посмотреть, будь то отечественная или зарубежная лента, что вас поразило или хотя бы приятно удивило?

— Я, к сожалению, еще пока не видел картину Сокурова. Надеюсь посмотреть. Мне очень понравился фильм Звягинцева «Елена», фильм Погодина «Дом», фильм Балабанова «Кочегар», фильм Клинта Иствуда «Где-то там». Ну, пожалуй, это все, что я могу сказать сейчас.

— Определенная тенденция существует, наверное, во всех видах искусства. Но если говорить о современном кинематографе, какие тенденции присущи ему, на что существует максимальный спрос у зрителя?

— Могу сказать только то, что, к сожалению, вкусы зрителя сейчас моделируются прокатом. А русский прокат целиком и полностью лежит под Голливудом. Из этого следует, что вкусы зрителей сегодня мутируют в сторону блок-бастеров и изолируют, отчуждают думающую часть. Вообще, репертуар российских кинотеатров отчуждает думающую, читающую часть общества, которая у нас, кстати, довольно велика.

— Чего сегодня недостает отечественной киноиндустрии. В чем ее самое слабое, уязвимое место?

— Недостает проката!

— А есть ли сильные стороны?

— Думаю – попытка следовать традициям российского искусства, литературы. Попытка понять человека и его тайны.

— Случалось ли вам сталкиваться с какими-то стереотипами западных коллег, которые касались бы российского современного искусства вообще и искусства кино в частности?

— Я не встречал достаточного количества западных коллег, которые вообще знают о существовании русского кино. Они знают только Эйзенштейна и Тарковского.

Наталья Белая

Фильм Джона Майкла Макдонаха «Однажды в Ирландии» выйдет в российский прокат 1 декабря в нестандартном формате – в закадровом переводе Дмитрия Гоблина Пучкова. По словам переводчика, «это редкий фильм, действительно смешная криминальная комедия». Лаконично, но правдиво. Кино про нелепого рыжего полицейского, мающегося от скуки в ирландской глухомани, черного агента ФБР и колоритных гангстеров наверняка разойдется на цитаты.

Роль рыжего копа сыграл ирландец Брендан Глисон, по-снайперски точно попадающий в топовые проекты: «Миссия невыполнима—2», «Искусственный разум», «Банды Нью-Йорка», «Троя», «Гарри Поттер», «Залечь на дно в Брюгге». Но во всей своей мощи он явился нам именно в картине «Однажды в Ирландии».

– Брендан, ваш сержант Бойл не только представляется тупым, неповоротливым провинциалом, но еще и изрядным расистом. Главная шутка фильма – «Я ирландец. Расизм – часть моей культуры».

– На самом деле все не так просто. Он и забавляется своей грубостью, и провоцирует людей в надежде увидеть их истинные лица. Он невероятно скучает, и ему ужасно хочется, чтобы хоть кто-то потерял самообладание и что-то, наконец, произошло. Мне кажется, он всегда чувствовал себя немного покинутым и разочаровавшимся. Достаточно амбициозный, он ждал, что когда-нибудь покажет себя в серьезном деле. Я придумал себе, что вот совсем юным полицейским он видел себя рыцарем в сияющих доспехах, спасающим какую-нибудь деву с золотыми волосами. Он потому, собственно, и стал полицейским, что насмотрелся в детстве фильмов про героев Гэри Купера, таких мужественных, скупых на слова борцов со злом. Я придумал, что он рос с мамой, и она не просто мама, а его единственный друг. Поэтому у него уважительное отношение к женщинам. Которым, кстати, он нравится, потому что говорит с ними на равных, но при этом он одинок и лишь развлекается с проститутками…

– Вы знаете, какую реакцию вызвал фильм у копов?

– Признаюсь, когда мы только снимали, я не был уверен, что их не оскорбит образ полицейских – коррумпированных, наркоманов и балующихся с проститутками. Но продюсеры устроили показ для четырех десятков копов – ну и смеялись же они! К счастью, они оценили другие качества наших героев. Я вспоминаю, как совсем сопливым парнем приехал с приятелем в одну маленькую деревню. И в баре мы столкнулись с местным полицейским. Он купил нам пинту, и мы разговорились. Мне кажется, он не был каким-то особенным, но он мог говорить о чем угодно – от религии до Китая. Не знаю, может быть, провинциальные полицейские нынче другие, но тогда они были очень своеобразные – немного угловатые, в чем-то провокаторы, любящие читать и знатоки кино. Но при этом они никогда в жизни не признались бы, что начитаны. Мой Бойл такой же…

– А как вам было сниматься в «Гарри Поттере»?

– У меня четыре сына, и все они были без ума от поттерианы. Получив сценарий, я пошел к ним за советом. Помню, узнав о предложении, они заорали: «Вау, папа будет Аластором Грозным глазом Грюмом!» Никогда они так не реагировали на мою работу, увы. Так что я получил благословение. Правда, потом меня напугали, что я не смогу нормально ходить по улице – дети будут висеть гроздьями. Но, к счастью, тревога оказалась ложной – этот мракоборец с выпученным глазом на меня не очень-то походит. Кто-то из знакомых подвел свою десятилетнюю дочку поговорить со мной, и она никак не могла понять, почему ее просят пообщаться с незнакомым толстым дядей, что в нем такого? И вы знаете, мне кажется, родителям не стоит подводить своих детей к актерам, играющих в сказках. Я вспоминаю историю, когда я играл Трусливого льва в «Волшебнике из страны Оз» в Олимпии. Некоторые дети очень хотели пойти искать Льва за кулисами, но я попросил никого не пускать – мне бы не хотелось разрушать красивую иллюзию, магию…

– Не могу припомнить ни одного актера, игравшего учителя, который и в реальной жизни стоял перед классом.

– Да, десять лет я преподавал в ирландской средней школе для мальчиков от 12 до 18 лет математику, физкультуру и гэльский язык. На съемках у меня постоянно было ощущение, что я вернулся в свое прошлое… Интересное, кстати, было время. Обычно дети предпочитают поскорее его забыть – я понимаю: зубрежки, домашние уроки, терки с одноклассниками, – но в силах педагога стать другом хотя бы нескольких из них и помочь им в дальнейшей жизни. И, кстати, в обеих моих профессиях много общего – хотя бы то, что и там и там надо уметь удерживать внимание аудитории. И, честное слово, в школе это гораздо сложнее!

– Вы стали актером лишь в 34 года – отчего так долго не решались на «перемену участи»?

– Признаюсь, я очень хотел стать актером, но провалил прослушивание в театр в родном Дублине. Ну и что ж, подумал я, не судьба, и устроился в офис. Боже, ну и скукотища! Тогда решил податься в педагоги, нашел работу в красивом городе Малахайд и десять лет оттрубил в школе. Но где-то подсознательно во мне сидела уверенность: я еще успею изменить свой путь. Но однажды я как-то особенно остро осознал, что время летит так быстро и я могу не успеть. И я совершил прыжок в никуда – вновь пошел на прослушивание в Эбби-театре. И все получилось! Но бог его знает, как бы оно все обернулось, если бы Мел Гибсон не дал мне сыграть Хэмиша в «Храбром сердце». У меня было такое ощущение, что я заново родился: в новой жизни я смог оказаться в маленькой трансильванской деревушке и увидеть, как люди вручную собирают сено, как будто мы по-прежнему живем в XIX веке, в новой жизни я играл на скрипке Питера О’Тула, в новой жизни я снимался у Стивена Спилберга и Мартина Скорсезе, в новой жизни я смог побыть Черчиллем!

 – Я слышала, что вас называют «ирландским Жераром Депардье». Как вам это сопоставление?

– Я чрезвычайно польщен. Но, признаюсь, я не очень понимаю, что имеют в виду журналисты, которые так меня называют, может, то, что мы оба тучные мужчины?

– После таких эпитетов тем более не возникает жалости, что все так поздно для вас началось?

– Зато я счастливо избежал предложений сниматься в рекламе мыла! Знаете, я убежден, что все приходит в свой срок. Прежде я думал, что не буду чувствовать себя комфортно в суетном мире кино, я был слишком неуверен в себе. Единственное, о чем жалею, что какие-то роли я уже никогда не сыграю – слишком стар.

– И о какой «уплывшей» навсегда роли вы жалеете больше всего?

– Помню, как-то в Риме меня пронзила мысль: как бы я хотел сыграть Караваджо…

– Зато вы сыграли сэра Уинстона Черчилля. Парадокс – «величайшего британца в истории» сыграл ирландец! А ведь в Ирландии к нему относятся, мягко говоря, сложно…

– Естественно, раз он сам был очень противоречивым человеком, жившим в «интересные времена» («Чтоб ты жил в интересные времена!» – так звучало одно из самых страшных проклятий в Древнем Китае). Но чем больше я работал над его образом, тем больше я открывал в нем добродетели. Черчилль совершил немало крупных ошибок, и у Ирландии есть повод быть в обиде на него. Но давайте не забывать о том, что он сумел сделать во время Второй мировой войны, самую «малость» – дать людям надежду, заставить их поверить в себя.

– Насчет ошибок – Черчилль весьма активно (и жестоко) подавлял восстание в Северо-Западной Индии...

– Знаете, мой дед воевал в годы Первой мировой войны и даже попал в плен к туркам. Так вот он говорил, что если бы он в то время оказался в Индии, он бы не присоединился к мятежникам – только потому, что дал присягу. Но в принципе, да, Черчилль был зачарован войной. Маленьким мальчиком он часами играл оловянными солдатиками, а десятилетия спустя заметил: «Война, которая когда-то была жестокой и прекрасной, теперь стала жестокой и убогой». Я думаю, он испытал настоящее потрясение, когда наблюдал бомбардировки Лондона. И, наверное, тогда он ощутил себя рыцарем, который должен спасти мир от Гитлера. Впрочем, может быть, это все мои домыслы, но мне нравилось фантазировать: о чем же на самом деле думал этот человек? Но знаете, что еще я скажу – Черчилль ведь не просто посылал мужчин под пули, он и сам готов был пожертвовать собой, что и делал в молодости. Он был воином и хотел, чтобы его сограждане были воинами. Плохо ли это? Не знаю. Но знаю, что мое поколение слишком слабо, и не только физически, чтобы противостоять опасности…

– В фильме «Однажды в Ирландии» местные жители издеваются над американцем, якобы не понимая, что он говорит. Если не ошибаюсь, количество ирландцев, говорящих только на родном языке, становится все меньше и меньше. А вы преподавали гэльский язык...

– Преподавал… Но, признаюсь, не зная этого языка с рождения, учил его как иностранный. И поэтому в каком-то смысле чувствовал себя обманщиком, когда стоял перед детьми и учил их грамматике. Для них было достаточно моих знаний, но я-то понимал, что для меня этот язык не естественен. И я до сих пор мечтаю как-нибудь на полгода уехать в места, где говорят только на ирландском, может, тогда я с ним по-настоящему породнюсь? Мне это очень важно. Однажды кто-то в колледже высказал интересную мысль: «Зачем мы изучаем умирающий язык? А потому, что мы бы не хотели оставлять свою умирающую мать в одиночестве...» Я очень близко принял к сердцу эту мысль. Я не призываю к тому, чтобы вся Ирландия говорила только на исконном языке, просто не надо забывать о своих корнях. Это же древнейший язык – ему как минимум две тысячи лет. Утратив его, мы утратим связь с прошлым.

– А как обстоят дела с ирландским кинематографом?

– Скажу так: похоже, что несмотря на угрозу рецессии (постепенное исчезновение), дела обстоят не так худо, как могли бы. Вы знаете, что еще не так давно многие фильмы не выходили на экраны из-за цензуры или давления со стороны католической церкви? Я входил в состав делегации, которая несколько лет назад лоббировала в парламенте интересы отечественного кинобизнеса. Но проблема в том, что наш внутренний рынок очень мал, а когда поддаешься искушению сделать кино, понятное для всех народов мира, теряешь свое лицо. Невероятно трудно сохранять баланс между универсальностью и самобытностью, это похоже на хождение по тонкому льду. Но что касается «Однажды в Ирландии», то, мне кажется, этот фокус нам удался.

– Ирландский пессимизм так близок нам. Помните, когда ваш полицейский Джерри уверяет: «Не волнуйтесь, ситуация будет ухудшаться»? Вот это и по-нашему!

– Да, в истории Ирландии мало было места для оптимизма. А может быть, все дело в погоде? Ну так или иначе, мы не питаем надежд, чтобы потом не разочароваться. Поэтому ирландцы не склонны строить долгосрочные планы – мы не верим в то, что все удастся. Зато мы живем полноценно нынешним днем. Не такая уж это плохая вещь, согласитесь.

Елена Боброва

Благодарим за помощь в подготовке материала компанию Goblin EnterTorMent.

«Меня останавливает старик с палкой, смотрит на меня ненавидящим взглядом, как тот мещанин в романе, и говорит: «Убийца! На старушку руку поднял!» И плюет в меня».

Актер Владимир Кошевой родился 1 сентября 1976 в Риге. Закончил факультет журналистики МГУ им. Ломоносова, затем РАТИ. Сыграл Родиона Раскольникова в сериале «Преступление и наказание», Николая Гумилева в фильме «Луна в зените», Марка Рокотова в картине «Сонька. Продолжение легенды» и другие роли.

Встреча в кафе накануне 190-летия со дня рождения Федора Михайловича Достоевского.

– А помните, как мы недавно встретились с вами на Невском? Я иду, вижу: у тротуара остановилось такси, из него выходите вы, вас обступают какие-то молодые люди, и, я слышу, говорят вам восторженно: «Мы вас узнали! Вы играли в сериале. Очень классно сыграли...»

– Это тогда ребята подскочили ко мне, когда я на съемки к Мережко подъехал – прилетел из Москвы на пять дней. Мережко снимал у Гостиного Двора сцену из будущей картины «Подземный переход» – такой как бы женский вариант фильма «Полеты во сне и наяву», снятого по его сценарию… Кстати, в другой раз я шел с этих съемок по Невскому, вдруг меня останавливает старик с палкой, смотрит на меня ненавидящим взглядом, как тот мещанин в романе, и говорит: «Убийца! На старушку руку поднял!» И плюет в меня. Жена старика тянет его за рукав, просит: «Не надо!» Я шаг ускорил, старик со своей палкой за мной с проклятиями, только где-то на Садовой отстал… Да много чего подобного происходит. Бывает, когда я в аэропорту прохожу таможню, меня там узнают и спрашивают: «А топор где?» Я в тон отвечаю: «В багаже». То есть получается так, как в 2009 году, посмотрев вышедший сериал, предсказала мне Людмила Марковна Гурченко: «Вашу роль будут знать».

– Кстати, о вашей роли. Недавно на пресс-конференции после премьерного показа в Петербурге фильма Звягинцева «Елена» один журналист сказал, что в этой картине бесстрастно показано убийство, которое в конце концов благополучно остается никому не известным и безнаказанным, и таким образом фильм невольно провоцирует зрителя на преступление. На что Звягинцев ответил, что подобное и происходит в наше время – это в литературе XIX века за преступлением следовало наказание в виде того же раскаяния...

– А мой герой не раскаялся – он мучается, что совесть его одолела, то есть что он все же оказался «тварью дрожащей». Стоит внимательно прочитать эпилог романа, там все написано. Другое дело, что мало кто читает внимательно. А режиссер Светозаров в этой серии и буквы не изменил.

– Расскажите о своих новых работах.

– Продолжаю сниматься у Мережко. Как раз сегодня летал под куполом цирка. Там, наверху, так хорошо!.. Только что закончились съемки у Ирины Евтеевой в фильме «Фанданго» по забытой сегодня новелле Александра Грина. Я играю главного героя – Александра Каура. Дело происходит в голодном, холодном Петрограде в 21-м году – со всякими фантасмагориями… Сейчас озвучиваю в анимационном фильме Шемякина «Гофманиада» самого Гофмана, на которого, считает Шемякин, я похож.

– А в телесериалах о современной жизни снимаетесь?

– Нет. Я не раз от них отказывался – много ума не надо, чтобы адаптироваться в телепространстве, хочется жить по-гамбургскому счету… Еще хочется раствориться в чем-то талантливом и красивом.

– Тогда спрошу о красивом… Какие ваши любимые цветы?

– Гладиолусы. Я ведь родился в Риге, там много гладиолусов…

Эта наша короткая беседа с Владимиром Кошевым в кафе на Суворовском произошла недавно, накануне 190-летия со дня рождения Достоевского, которое будет отмечаться 11 ноября. Владимиру надо было успеть собраться и улететь в Москву. В темной одежде, бледный, со своим отрешенным, как в сериале «Преступление и наказание», взглядом Родиона Раскольникова он быстро уходил к Некрасовскому рынку. Двое идущих навстречу прохожих вдруг остановились, замерли и, явно насторожившись, долго смотрели ему вслед.

Эмилия Кундышева

Фото: Владимир Меклер

Одна из самых ожидаемых премьер – фильм «Маяковский. Два дня». Дмитрий Нагиев сыграл в нем друга Владимира Маяковского – неистового поэта и художника Давида Бурлюка.

НН Вы заметили, как у нас любят истории о последних днях знаменитых людей? Вот и в случае с Маяковским сняли фильм о его финале.

Дмитрий Нагиев. На самом деле в фильме охвачен большой период – от знакомства его с Давидом Бурлюком и до смерти. Для меня самого загадка, почему же так назвали картину, я пока ее не видел. Но тем интереснее будет смотреть.

НН Когда вам предложили роль Бурлюка, вы что-нибудь знали об этом человеке?

Д. Н. Абсолютно ничего. Для меня, яркого представителя взращенного советской пропагандой, которая вычеркнула Бурлюка из истории, это было новое имя. И скажу больше: многие люди, не в пример умнее меня, слышали о нем лишь отдаленно. А между тем это был человек, который, собственно, создал Маяковского. Бурлюк ведь платил за каждое его стихотворение. В фильм даже вошел такой монолог: «Для чего вы мне платите?» – спрашивает Маяковский. На что Бурлюк ему отвечает: «Потому что если будете брать деньги, вам станет совестно не писать». И многие считают, что если бы Бурлюк не уехал из России, Маяковский остался бы жив – Давид Давидович имел на него абсолютнейшее влияние. Замечу, что Бурлюк был сам по себе уникальной личностью, художником-авангардистом, поэтом-футуристом, скандально известным в те годы наравне, кстати, с Маяковским.

НН А вам никогда не хотелось уехать их России навсегда, как вашему герою?

Д. Н. Я думаю, эти мысли посещают всех нас хотя бы однажды. И я не исключение. Конечно, хочется жить у моря с коралловым дном. Но, во-первых, в глубине меня еще тлеет искра патриотизма. А во-вторых, где я еще нужен со своей профессией?

НН Помню, выпускной спектакль у вас был по Островскому…

Д. Н. Нет, я играл в чеховской «Чайке» доктора Дорна.

НН Но в любом случае это была классика. Не скучаете по таким ролям?

Д. Н. Я вам так скажу: за границей наблюдается прекрасный симбиоз классики, оригинальных идей, ярких, зачастую шокирующих открытий в области искусства, движения, звука. У нас же диву даешься: либо классика, либо война. Да еще фильмы о периоде застоя. И когда я вижу, как приличный режиссер предлагает президенту открыть центр кинематографии для съемок фильмов о войне, я не понимаю: зачем? Что, в мире больше ничего не происходит? Не о чем больше рассказать? Я представляю, что будет с глазами продюсера или руководителя телеканала, приди я к ним и скажи: «Хочу снять фильм про гигантскую обезьяну, которую расстреливают из пулеметов и она падает с небоскреба».

НН Ну, знаете ли, «Кинг-Конг» – дорогостоящая игрушка.

Д. Н. Можно подумать, будет другая реакция, если я скажу: «А давайте про двух военных ныряльщиков, про водолазов». «Про каких, идиот, водолазов?» – спросят меня. «Ну как же – про старого и молодого». А в Штатах можно было снять «Военного ныряльщика», и Роберт де Ниро с удовольствием в нем снялся. К сожалению, у нас уходит индустрия. То, что происходит в российском кинематографе, это стыд и позор. Причем себя я не отделяю от этого позора.

НН Если бы у вас появилась возможность, какое кино сняли бы сами?

Д. Н. Я бы ничего не снял. Я очень тщеславный человек и предпочитаю стоять с той стороны камеры, куда наведен объектив. И потом, на сегодняшний день я еще так мало сыграл, что готов сниматься практически где угодно – и в классике, само собой, и с амуницией побегать не прочь. А нет – ну что ж, дальше буду плыть. Пока что мне жаловаться не на что, график расписан надолго. Я удачливый сукин сын, в моей жизни что-то да получилось. Кто б мог подумать, что я буду вести рейтинговую программа на главном федеральном канале страны? Было время, когда вход туда мне был заказан – я же неформат, «прапорщик Задов», скандальный ведущий скандальной программы.

НН Вас из года в год приглашали вести новогодний праздник на Дворцовой площади. С одной стороны – статусно. С другой – там все больше и больше собирается гастарбайтеров. Вас это не смущает?

Д. Н. Нет. Потому что, как вы справедливо отметили, работать на Дворцовой – это большая честь. И замечу, что ради этого я отказываюсь от более выгодных в коммерческом смысле предложений. А насчет гастарбайтеров, знаете, это отдельная история, которую вот так походя не стоит обсуждать. Есть гастарбайтеры-труженики, а есть просто шваль, которую надо гнать отсюда поганой метлой. Вы часто летаете?

НН Совсем не летаю, а что?

Д. Н. А я – часто. И постоянно наблюдаю такую картину: когда приземляется самолет с Востока, оттуда выходят четыреста человек – «гостей» Петербурга и их встречают родственники – они перекрывают весь аэропорт. Петербуржцы боятся туда заходить, потому что аэропорт полностью принадлежит гастарбайтерам. Это неправильная ситуация.

НН Прошу прощения, ваш отец тоже ведь приехал из Туркмении за лучшей жизнью…

Д. Н. Да, но он принял все, что связано с этой страной, с этим городом. Он абсолютно ассимилировался, а многие этого не хотят и продолжают не просто соблюдать свои традиции – это их право, в конце концов, – но выпячивать их. Жутковато, когда в праздник Курбан-байрам по ступенькам Апраксина двора начинает течь баранья кровь. Мы очень любим баранину, уважаем их традиции, но только просим, чтобы в центре города не текла жертвенная кровь.

НН О традициях... Я недавно с удивлением узнала, как у нас обозначают пенсионный возраст – «возраст дожития».

Д. Н. Не слышал такого.

НН Во Франции, кстати, это просто «третий возраст».

Д. Н. Я очень люблю Викторию Самойловну Токареву, которая говорит: «Я нахожусь в возрасте третьей молодости». Вот это мне нравится.

НН Еще бы! Но официально нас припечатывают этим циничным «дожитием». Уже в этом выражается отношение государства к пенсионерам.

Д. Н. А вы никогда не задумывались, почему у нас женщину после тридцати называют старородящей? Во всем мире 33–34 года – средний возраст роженицы. Не в 19 лет она голая, босая, дурная рожает, а потом не знает, что ей с этим ребенком и с самой собой делать, а после тридцати, когда определяется с карьерой, взвешенно становится матерью. И немудрено, что у нас пишут: «стареющая Жанна Фриске» или «престарелый Джордж Клуни». Я читаю и думаю: «Что ж вы такие клейма людям ставите?!» А ведь это именно клейма, от которых не избавиться. У нас бьют так, чтобы человеку было очень больно. Сказать хромому, что он хромой – это ведь удар ниже пояса. То же самое сказать: «Ага, тебе 36 лет, а ты еще не родила!» Или в газете какой-то желтой появилась статья, где прошлись в том числе и по мне: «Посмотрите, он начал лысеть». Да, и мне этого не изменить. Скажи мне: «Он начал терять мастерство», я сразу отвечу: «Ах так! Хорошо, ребята, я сейчас займусь этим». Но есть вещи, которые не в нашей власти изменить. Почему же это так радостно у нас воспринимается? Я не понимаю.

НН Кто-то из актеров, помню, мне сетовал, что у нас и в помине нет понятия privacy…

Д. Н. Как-то я снял домик на одном западном курорте, где только миллионеры и их яхты. Иду с сыном по дорожке и вдруг вижу: по противоположной стороне идет Николай Фоменко. И мы одновременно отвернули физиономии в разные стороны. В Москве кинулись бы обниматься, а тут сделали вид, что не заметили друг друга... Да, к сожалению, люди не понимают, что нам вовсе не хочется брататься со всеми. Почему, когда ко мне в аэропорту подходят: «Ну чего, блин, Нагиев!», я должен на это как-то мило реагировать?

НН А как вы реагируете?

Д. Н. Я знаю поговорку, что князья с крестьянами не воюют. Так что стараюсь не воевать. Но меня легко спровоцировать – я вспыльчивый человек…

НН Совсем как Бурлюк, которого вы сыграли. Известный искусствовед начала XX века Антон Ажбе назвал его удивительным диким степным конем – из-за импульсивного характера и неуемной тяги ко всему новому, дерзкому. Вам бы хотелось оказаться в том времени?

Д. Н. Нет. Меня не привлекает ни дореволюционная, ни революционная, ни послереволюционная Россия. Вот где бы я хотел побывать, так это в Юрском периоде, но невидимкой и с автоматом наперевес – чтоб не так страшно было бродить среди динозавров.

Елена Боброва, фото: Интерпресс

«В фильме Шекспир – торговец из Стратфорда, неграмотный пьяница, пройдоха, готовый на любую подлость ради звонкой монеты. А я хотел сыграть графа Оксфорда».

Фильм «Аноним», который выходит в прокат 17 ноября, – вариация на тему: кто творил под именем «Шекспир»? По версии режиссера Роланда Эммериха, под этим именем сочинял пьесы граф Оксфорд. Его с блеском сыграл Рис Иванс, прославившийся как придурок-сосед героя Хью Гранта в «Ноттинг-хилле». Мы встретились с ним после представления фильма в московском кинотеатре «Ролан».

НН Вас не раздражает, что за вами тянется шлейф «Ноттинг-хилла»?

Рис Иванс. Да не особенно. Вряд ли я, долговязый парень из провинциального Уэльса, купил бы дом в Камдене (престижный район в Лондоне. – Прим. ред.), не выпади мне удача сыграть в этом фильме. Другое дело, что, конечно, мне приходится бороться с клише комического парня – с возрастом хочется погружаться в роли эмоционально.

НН Роланд сказал, что вы безапелляционно потребовали себе роль именно графа Оксфорда.

Р. И. Ну да, после всех моих рабочих парней очень хотелось сыграть графа. Воплотить такого исторического персонажа – роскошь для актера. Могу похвастать только одной ролью такого уровня – это ваш князь Мышкин. Роланд же хотел вначале предложить мне Шекспира.

НН Вам должно было это польстить…

Р. И. Только до того момента, пока я не прочитал сценарий. Вы же смотрели фильм: в нем Шекспир – торговец из Стратфорда, неграмотный пьяница, пройдоха, готовый на любую подлость ради звонкой монеты. Но я честно предупредил Роланда: если он хочет обезопасить себя, пусть дает мне роль Шекспира, а если ему не слабо рискнуть – то мне нужна роль Оксфорда. И он дал мне ее!

НН Роланд не понаслышке знает, что значит быть заложником одного образа, ведь он сам был заложником своих фильмов-катастроф («День независимости», «Годзилла», «2012»). «Аноним» – это своего рода вызов режиссера. А еще он наверняка заметил, что вас с графом Оксфордским объединяет экстравагантность. Вы не боитесь быть неполиткорректным в разговорах с прессой, а пару лет назад напугали людей, закурив сигарету в салоне самолета. Пока там разобрались, что сигарета электронная... И выпить, говорят, вы не дурак.

Р. И. Что тут скажешь? Да, в молодости я бывал безрассудным, но никогда намеренно жестоким. Чего только не было в моей жизни, тем более что я приехал в Лондон в восемнадцать лет, и это был большой зверь, которого я должен был победить. А какой ценой? Мне, например, приходилось и туалеты в психиатрической больнице чистить. Потом, не забывайте, я же валлиец и с раннего возраста ощущал себя аутсайдером, испытывая некую двойственность: живу в Великобритании, но не англичанин. И потом, история валлийцев последние восемьсот лет – это сплошь восстания и подрывная деятельность. (У валлийцев есть свое мощное национальное движение, стремящееся ослабить власть Англии. – Прим. ред.) Мы – нация пиратов, о какой тут политкорректности может идти речь?

И выпить я люблю. Что ж вы хотите, я вырос в Рексеме – это городок, в котором множество пивоварен, так что я с детства привык вдыхать хмельной воздух. Знаете, я предпочитаю не заводить долгих разговоров с коллегами о творчестве, а зайти в ближайший паб. На мой взгляд, паб недооценен с точки зрения истории творчества. Будете в Кардиффе, загляните в паб в старой части доков, «Белый олень» называется. Старое доброе место, там вы почувствуете атмосферу Уэльса. Это вам не Лос-Анджелес, где нельзя нормально напиться: там на тебя, выпивающего, смотрят так, будто ты пожиратель огня или кто-то в этом роде.

НН С возрастом вы стали спокойнее?

Р. И. Да понимаете, когда постоянно снимаешься, невозможно каждую ночь напиваться. Не хочется появляться разболтанным на площадке – в конце концов, мне платят хорошие деньги, и я хочу выкладываться изо всех сил. Положа руку на сердце, я не мечтаю стать большой звездой Голливуда. Когда был молодым, спешил жить и больше думал о себе, а сейчас мне просто хочется работать как можно больше, при этом оставаясь самим собой. И не забывать о том, как важно искусство для благосостояния общества. Поэтому я пожертвовал миллион фунтов стерлингов для развития драматической школы в родном городе, раз уж у правительства не доходят до этого руки – оно попросту не понимает важности искусства.

НН Теперь я понимаю, почему вы с таким удовольствием вписались в провокационную историю, задуманную авторами «Анонима».

Р. И. А как же – по мне, так это преступление, что о величайшем писателе всех времен и народов в школах рассказывают не то, что было на самом деле. И здорово, что Роланд снял с полки полное собрание пьес Шекспира, открыл их и сдунул академическую пыль. Давно пора было это сделать. Я уверен, что для тех, кому нравятся хорошие истории, «Аноним» – как глоток свежего воздуха.

НН Признайтесь, фильм Роланда вас убедил, что граф Оксфорд – истинный автор «Гамлета», «Макбета», «Ромео и Джульетты» и других великих драм?

Р. И. Кто бы их ни написал – он гений. Я согласен с Роландом, который хотел доказать своим фильмом, что перо сильнее меча. А то, что этим гением был малограмотный сын лавочника из Стратфорда-на-Эйвоне, маловероятно. Вообще-то странно, что раньше про это не снимали фильмов. Доказательная база по нашей версии очень и очень сильная. И главное, если предположить, что произведения, которые все называют шекспировскими, действительно написал граф Оксфорд, возникает целый ворох новых идей, версий, взглядов, мыслей и предположений, о которых мы раньше и не догадывались. Эти пьесы звучат по-новому. Благодаря Роланду я увидел их такими, какими их видели современники Шекспира и графа Оксфорда. Господи, я помню, как было скучно их читать в школе! Мне еще повезло, что я учился в драматической школе в Лондоне и потом играл в шекспировских пьесах.

НН Ваш герой в силу обстоятельств стал анонимом, отдав свои бессмертные творения другому человеку. Вы смогли бы пойти на такое?

Р. И. Нет, ни за что!

Благодарим за помощь при подготовке материала кинокомпанию WDSSPR.

Елена Боброва

Роланда Эммериха, снявшего «День независимости», «Годзиллу», «Послезавтра» и «2012», называют «мастер-катастрофа». Но на этот раз он не разрушает города, а строит Лондон далекой Елизаветинской эпохи, в котором кипит котел ядовитых сплетен, тайных романов, шантажа, мошенничества, подковерных игр и бескомпромиссной борьбы за власть. Все это выплеснется за рамки политических игр и найдет отражение в творениях Шекспира. Но Шекспир ли написал шедевры, которыми восхищается мир вот уже четыре столетия? 17 ноября в прокат выйдет фильм «Аноним», в котором разыгрывается одна из возможных отгадок великой литературной тайны.

– Господин Эммерих, «Аноним» не имеет ничего общего с блокбастерами, благодаря которым мы вас и знаем. Почему вы заинтересовались историей Шекспира?

– Ну невозможно же снимать только фильмы-катастрофы. Эту картину я хотел снять уже много лет. «Аноним» – это своего рода политический триллер, в котором обсуждается вопрос авторства Шекспира. Здесь другой уровень накала, нежели в фильмах-катастрофах, но, тем не менее, он есть. Семь лет назад мне попал в руки сценарий Джона Орлоффа о великом барде, и он меня чрезвычайно увлек. Иначе и быть не могло – ведь это история многовекового заблуждения, политических интриг эпохи правления королевы Елизаветы. И, наконец, мне очень близка тема отношений власти и искусства – слово может быть сильнее меча. Возможно, я излишне романтичен, но мне хочется верить в силу искусства.

– В основе сценария теория, что автор знаменитых пьес – вовсе не актер Шекспир, а Эдвард де Вер, граф Оксфорд и член суда Елизаветы I. Вы сознательно провоцируете адептов официальной версии?

– Вначале мы были слишком близки к «Амадеусу» Милоша Формана, исследовавшего тему гениальности и ревности. Потом мы с Орлоффом решили, что наш фильм, помимо прочего, может рассказать об интригах, которые разворачивались тогда вокруг престолонаследия – у королевы Елизаветы не было наследника. Словом, существовало много провокационных идей, которые мне очень нравились. Я сказал Джону: «Слушай, если мы решимся провоцировать, так давай провоцировать всю дорогу». Хотя прекрасно понимаю, что в чьих-то глазах я буду выглядеть настоящим еретиком, посягнувшим на святое, на национального героя Британии. Ну как же, я свергаю с пьедестала памятник, которому поклоняются вот уже четыре сотни лет. У меня есть дом в Англии, и я не удивлюсь, если кто-то будет выражать свой протест прямо перед моей дверью.

– Но по большому счету так ли принципиально, кто на самом деле автор «Гамлета», «Макбета» и «Короля Лира»?

– Согласен. В сущности, не так уж важно, кто именно написал эти шедевры, главное, что они сами по себе прекрасны. Мне гораздо важнее, чтобы молодое поколение открыло для себя эти сокровища.

– Одна из «фишек» фильма, которую оценят киноманы, – участие в нем знаменитой Ванессы Редгрейв.

– Да, она и ее дочь Джоэли Ричардсон сыграли королеву Елизавету в молодости и в зрелые годы – в картине мы сделали флешбеки, где рассказали историю взаимоотношений Оксфорда и Елизаветы. Обычно ее представляют как «королеву-девственницу». Но мне кажется, история про ее непорочность была сфабрикована из политических соображений. Поэтому мы позволили себе некоторые намеки на то, что у нее были дети: есть версии, что у Елизаветы было немало любовников, и ничто не мешало ей на последних сроках беременности скрываться в замке, рожать и отдавать ребенка на воспитание в аристократическую семью.

– Один из продюсеров «Анонима» заметил, что они сразу поверили в эту необычную историю, потому что у вас есть особый нюх на то, что заинтересует миллионы зрителей.

– Ну, насчет нюха ничего не скажу… Я снимаю только те фильмы, которые хотел бы сам посмотреть как зритель. Также у меня есть небольшой круг людей, чье мнение для меня особенно значимо, – это мои друзья и, конечно, сестра. Я знаю их пристрастия и поэтому корректирую их мнение. Но главное, что они никогда не станут потворствовать в моем заблуждении. Они запросто могут мне сказать: «Э нет, Роланд, эта твоя идея – полное дерьмо», и я приму это к сведению.

– Бюджет «Анонима» по голливудским меркам не велик – всего 30 млн долларов. Обычно вы замахиваетесь на куда более дорогостоящие проекты. Это налагает особую ответственность. Вас это не страшило, когда снимали первый свой крупный проект?

– Это были «Звездные врата» (1994 год), 55-миллионный бюджет по тем временам – сумасшедшие деньги. Помню, за день или два до начала съемок я сидел в Мексике, накачивал себя текилой и прикуривал сигарету от сигареты, по-моему, в тот день я выкурил то ли шесть, то ли семь пачек. Это был ужас!

– Вы родились в достаточно обеспеченной семье, пиетета перед деньгами вроде не должно быть.

– Да, это так. Но папа на всю жизнь вдолбил в мою голову мысль, что нельзя транжирить деньги. И знаете, я, даже коллекционируя произведения искусства, следую правилу: не покупать вещи дороже десяти тысячи долларов. Для арт-объектов это ничтожная сумма, но все же я собрал большую коллекцию.

– Знаменитое шекспировское «быть или не быть»… А перед вами эта дилемма стояла, когда вы думали о профессии?

– Мне кажется, я всегда знал, кем хочу быть. Иногда вдруг задумывался об архитектуре, но на самом деле я понимал, что мой путь – только в режиссуру. Учась в средней школе, я посмотрел фильм Стивена Спилберга «Близкие контакты третьего рода». Боже, меня будто что-то оглушило. В течение одного уик-энда я посмотрел фильм, кажется, пять раз. Меня поразил не только сам сюжет этой научно-фантастической картины, но и нетрадиционный способ его подачи. Кстати, в следующей своей картине я обращусь к научной фантастике. Но это не будет что-то запредельно далекое во времени – всего лишь 40 лет спустя. Знаете, когда смотришь такие фильмы, как «Бегущий по лезвию бритвы», возникает чувство, что миры, изображенные в них, удивительно невероятны, всегда очень нереалистичны. А представьте себе Париж, Лондон через 40 лет – согласитесь, что да, по их улицам будут ездить другие автомобили, люди будут пользоваться другими техническими устройствами, но все же вряд ли жизнь в этих городах так уж будет отлична от того, что мы видим сегодня.

– Режиссер сродни демиургу – создает свои миры…

– Да! И за это-то я и люблю свою работу. Каждые полтора-два года я открываю новый мир, переживаю новые приключения – что может быть лучше? И еще Дэвид Линч однажды заметил, что быть режиссером – это значит путешествовать. Меня не привлекают ни власть, ни деньги. Другое дело – путешествия, свобода. Боже, когда в юности я только представлял себе, что мне придется каждый день приходить в офис и корпеть над какими-нибудь документами, я просто задыхался от ужаса. Я и из школы убегал, подделывал подписи, врал родителям. Представляю, каково им было, когда звонил разгневанный директор: «Где Роланд?!» А однажды маме даже пришлось искать меня в лесу.

– Вы хотели быть архитектором, и у вас не дрогнула рука, когда вы так эффектно уничтожили Ватикан в «2012»?

– Ну, я уничтожал не архитектурное сооружение, а символ религии. Правда, мы не решились уничтожить Мекку – сами понимаете почему. Но нам важно было разрушить храмы, чтобы показать, что молитва не спасет человечество. Я считаю, что настало время для преодоления варварских, средневековых религиозных убеждений, которые приносят столько бед. Это одна из тех вещей, которых я боюсь больше всего и, к сожалению, с каждым годом ситуация ухудшается, религиозного фанатизма становится все больше. Я бы хотел, чтобы не было ни религий, ни наций – это то, что порождает войны, что медленно уничтожает мир.

– Судя по всему, для вас фильмы-катастрофы не просто страшилки, но еще и возможность авторского высказывания.

– Конечно. Я верю в воздействие искусства на человека. У каждого человека своя задача в жизни. Моя – как я себе это представляю, – рассказывать истории, которые вдохновляют людей задуматься о важных для всех нас вещах. Мне хочется достучаться до людей и сказать им: оглянитесь назад, почему мы не хотим извлекать уроки из наших ошибок? Почему в нас так мало сострадания? Зачем мы так издеваемся над природой – она ведь отомстит. И если вспомнить «2012», нужно жить с осознанием того, что завтра все может быть слишком поздно. История повторяется. Человеческий вид пережил не один закат – было много крупных стихийных бедствий, о которых мы знаем или ничего, или очень мало. Но есть ученые, которые убеждены, что были и катастрофы, уничтожившие целые цивилизации.

– К слову, о «2012». Признаюсь, не верю страшным пророчествам майя, но после вашего фильма со страхом ожидаю следующего декабря. Если предположить, что предсказание верно, как бы вы хотели встретить конец света?

– Это очевидно – вместе со своей семьей, с близкими друзьями. В эти минуты мы должны поддерживать друг друга. Извините за банальность, но все-таки самое важное в нашей жизни – это любовь. И знаете, не надо дожидаться конца света, чтобы это осознать. Я фаталист и прекрасно понимаю, что конец может наступить в любой момент. Поэтому я стараюсь жить так, как будто каждый день – последний. С другой стороны, конечно, я надеюсь на лучшее – хочется пожить подольше. Мартин Лютер сказал: «Если мне скажут, что завтра наступит конец света, то еще сегодня я посадил бы дерево». Так вот то же самое я могу сказать про себя – я бы снял еще один фильм.

Благодарим за помощь при подготовке материала кинокомпанию WDSSPR.

Елена Боброва

Максим Аверин признается, что ему близки шекспировские страсти. Под стать его темпераменту «Ричард III» Шекспира в постановке Юрия Бутусова, уже несколько лет идущий в «Сатириконе». Максиму досталось аж три роли – двух братьев и матери злодея Ричарда, герцогини Йоркской. Вот уж в ком нет «половинчатости», присущей современному миру, и которая так не по душе Аверину. Он не принимает выражений “как бы люблю”, “как бы живу”, “как бы занимаюсь сексом” и уверен, что человек должен быть страстен. Сам Аверин страстен прежде всего в работе.

– Максим, я обратила внимание, что чаще всего в интервью вы говорите о театре, кино. Неужели ни о чем другом не мечтается?

– Не знаю… Я ресторанчик открыл бы. Где раз в неделю я бы…

– ... с чем-нибудь поэтическим выступали?

– Ну нет, читать стихи кушающим людям не стоит. Я бы раз в неделю – в пятницу, люблю этот день недели, – организовывал показательную готовку.

– Что?

– Открытая кухня – это была бы моя фишка. Мне нравится готовить, причем сочетать, казалось бы, несочетаемое – например, варенье из клюквы с острым соусом.

– Первое блюдо помните?

– Живя с мамой, я даже не задумывался, почему вода вдруг становится бульоном. И как-то, уехав от мамы, открыл я холодильник и увидел там… ничего. Из этого ничего я сделал себе ужин… Позвонил своей девушке: «Учи меня готовить». В общем, хлеб я испек, правда, не помню, каким способом.

– Не проще было яичницу сварганить?

– Нет, надо же ставить сложные задачи перед собой. Вот и начал придумывать всякие эксклюзивные блюда. И не только для себя. Это же такое удовольствие – смотреть, как люди едят твою еду и нахваливают: «Ой, как вкусно».

– И как бы назвали кафе, «У Глухаря»?

– Ну нет, конечно. Не знаю даже, как... «Кинокорм»! Но чтобы это все реализовать, надо здоровьем пожертвовать – от одной только мысли о невероятном количестве необходимых согласований у меня начинает кружиться голова.

– Чего-то еще от этой жизни хочется?

– Построить дом и посадить дерево – ну, это понятно. Объездить весь мир... А вообще-то, ничто меня больше так не затрагивает, как моя работа. Наверное, это говорит о какой-то моей ущербности. Да, было бы здорово, если бы в выходной день я, скажем, отправлялся на аэродром, чтобы прыгнуть с парашютом. Но не хочется, потому что мне руки-ноги оторвут, если со мной что-то случится и из-за меня встанет съемочный процесс или репертуар «Сатирикона». Для роли, естественно, прыгну с парашютом. В жизни – ни за что. Как-то летом, после съемок, гулял по Невскому, и наблюдал за людьми – как они, пьяненькие, гуляют, радуются жизни, целуются, шлепают по лужам босиком. А я ведь живу совершенно другой жизнью. Не могу пройтись босиком, хотя мне этого очень хочется. Потому что знаю: если завтра буду себя плохо чувствовать, не смогу хорошо работать. У меня ведь нет понятия «больничный» или просто «нехорошо себя чувствую, голова болит, понос замучил – пожалуй, не пойду на работу». Не могу собраться за пару дней и по горящей путевке отправиться куда-нибудь в Италию. Несмотря на то что я – «богема», не могу себе позволить вольностей.

– Что ж, каждый выбирает свое.

– Конечно. Я ведь и не жалуюсь. И вообще, я воспитываю себя: не надо постоянно раздражаться, не надо совершать маленькие грешки, нельзя быть равнодушным, унылым – ведь это тоже грех. Я хочу быть счастливым! От кого это зависит? От меня. Счастье – это не значит лежать на пляже в Майами. Или купить квартиру в центре Москвы с видом на Кремль.

– Ну, в общем-то, это лучше, чем с видом на рынок в Люберцах.

– Да ну нет же! Счастье – это когда в сутках не хватает 24 часов, чтобы делать то, что тебе дорого. Впрочем, согласен, каждый выбирает свое счастье. Вот я сегодня проснулся: руки-ноги двигаются, на работу идти хочется. Пишу эсэмэску: «Я счастлив». Мне отвечают: «Спасибо, что ты счастлив». Главное – есть кому ответить.

– Максим, не могу не отметить, с каким вкусом вы одеты. Следите за брэндами?

– Ну что вы – мне главное, чтобы комфортно было. Стиль, мода, брэнды – меня это совсем не интересует.

– Но вы же участвовали в модных показах.

– Если я не раб моды, то это не значит, что я не люблю красиво одеваться. Напротив, я уверен, что это прекрасно, когда мужчина за собой следит, когда от него пахнет хорошим парфюмом. А что касается показов, то однажды в Москву приехал потрясающий мастер, который шьет смокинги для артистов Голливуда, грех было бы этим не воспользоваться. А в других показах участвовал по приглашению друзей. Но я не гонюсь за шмотками. Просто иду по улице, спонтанно захожу в магазин и, если что-то приглянулось, покупаю. Главное – индивидуальность. Люблю аксессуары, например зажигалки всякие… Может быть, это от того, что я все время в движении, дома бываю крайне редко, а хочется уюта, и этот уют создаешь, окружая себя любимыми вещами. К вещам прикипаю страшно, но при этом особенно за них не держусь – вещи должны быть продолжением человека, а не его определением.

– У меня есть знакомая, чей дом абсолютно стерилен: голые поверхности пола, полок, столов и ни одной финтифлюшки.

– Как я ее понимаю! Я, как многие советские дети, вырос в очень стесненных обстоятельствах, когда в однокомнатной крохотной квартире жили четыре человека – мама, папа, брат и я – плюс собака и пианино. Каждый угол был заставлен книгами, мебелью. Идеальная для меня квартира – это такое Марокко, в котором много света, простора, тепла. Мечтаю о кабинете, вот там-то я, наконец, размещу свою библиотеку. Сейчас она разбросана по квартирам близких, некоторые книги на даче осели. Я возмущаюсь: «Мама, как можно на даче, в сырости держать книги!» Но понимаю, что делать-то нечего, не выбрасывать же их, в самом деле.

– Может, проще завести e-book?

– Я не очень современный человек, не могу электронную книгу читать. Ведь помимо внутреннего наполнения книга – это фетиш. Ничто не может заменить шелест страниц в тишине…

– Антикварные книги собирать не думаете?

– С детства, завидуя людям, которые с таким увлечением что-то коллекционируют, пытался тоже чем-нибудь увлечься, марками, например. Но увы, хватало недели на две, а потом скучно становилось. Не мое это.

– Раз вы любите всякие дизайнерские штучки, не хотели бы, по примеру американских коллег, открыть свою линию одежды или парфюма…

– Нет, я хотел бы стать кинорежиссером.

– И какое кино хотели бы снять?

– В идеале – «Во сне и наяву»... Знаете, вчера начал смотреть фильм «Generation П». Да, интересно снято, но так не хочется смотреть про 90-е.

– Идиосинкразия?

– Да, не люблю 90-е. В моей жизни это самое страшное, вырванное десятилетие. И мне неинтересно, что происходило в тот период со страной, влачившей жалкое существование, да и со мной.

– Так про что хотели бы снять кино?

– Я бы снял историю про человека, который живет в ожидании любви. Но при этом он очень одинок, потому что кто его понимает…

– Странно, что вы об этом хотите снять, вспоминая вашу эсэмэску.

– Как раз именно поэтому! Мне хочется сказать людям: подождите, не спешите, наслаждайтесь жизнью здесь и сейчас. Людмила Марковна Гурченко говорила: «Слова «счастье» и «сейчас» – они где-то однокоренные слова». Ну невозможно «когда-нибудь потом» жить. Я не хочу этого «потом». Мне сейчас 35, я здоровый, я счастливый. Я «здесь и сейчас». Я успокоился, приняв: «Другого не будет, я – такой, какой есть. Я не буду прогибаться под этот мир». Все, я этот вопрос закрыл. Наконец-то понял, что людям, которые из тебя кровь сосут, надо говорить: «Ты из меня кровь сосешь, я не хочу больше с тобой общаться». И это тоже свобода. Свобода и в том, что можешь сняться там, где тебе интересно, не важно – за большие гонорары ли, бесплатно ли.

– Многие ваши коллеги не позволяют себе опускать гонорарную планку.

– Это все понты. Почему я должен отказать дебютанту, если он талантлив и если роль, которую он мне предлагает, как манна небесная? Не понимаю Тома Круза, который говорит: «Не могу сниматься в картине заранее некоммерческой». А как просчитать успех? Ведь сколько было провалов у безусловных, казалось бы, лидеров проката. И потом, ну, хорошо, собрали кассу, но кто вспомнит этот фильм через два года? Еще меня раздражает, когда сочувственно говорят: «Максим, зачем вы снимаетесь в сериалах? Это же не полный метр». Но, секундочку, я что, должен ждать звонка от Никиты Михалкова? А может быть, он никогда мне не позвонит, и что тогда? И назовите мне хоть одну картину последних пяти лет, которая пошла в народ. Я снимаюсь иногда в «фестивальных» фильмах для биографии. Но одно знаю точно: я проживаю свою жизнь и снимаюсь там, где я нужен. Да, наверное, в моей жизни не будет фильма «Матрица», который знает весь мир. И что же теперь? Надо делать свою работу и получать удовольствие от этого.

– Да ладно, «Матрица» – она ничье сознание не перевернула, в отличие от фильма «Пролетая над гнездом кукушки» Милоша Формана.

– Да уж, пока ни одно наше современное кино не способно на это. Из советского прошлого я назову полсотни картин, которые перевернули мое сознание. Буквально вчера с коллегами вспоминали фильм «Коммунист» – вот это настоящее кино!

– Вы же в другое время родились!

– Ну и что? Покоряют мужество, сила героя, который если говорит «надо» – значит «надо». А «Судьба человека»? Помните, когда герой едет в машине и говорит мальчику: «А ты знаешь, кто я? Я твой папка!» Я вот сейчас это говорю, а у меня мурашки бегут. Умели тогда снимать искреннее кино. А сейчас не могут, боятся пафоса. Как-то режиссер мне говорит: «Давай, мы уберем монолог, где твой герой говорит: «Кто тебя ждет? Меня ждут любимая женщина, мама, мой друг. Я за них жизнь могу отдать. А за тебя кто жизнь отдаст?»» Я настоял на своем: «Пусть останется – это же кульминация фильма». И люди, которые ходили на фильм, звонили мне и признавались, что плакали на этом монологе. Лучших слов для актера нет. Мы все так нуждаемся в тепле, в заботе – нам горько, нам больно, нам очень одиноко. Вовсе не надо делать больших революций, не надо менять мир – он вряд ли изменится благодаря нам. Надо просто проявить заботу друг о друге…

Елена Боброва

Известный киновед Кирилл Разлогов в своей передаче «Культ кино» блестяще общается с мировыми звездами экрана. На вопрос, кто их них особенно неотразим, ответил: «Жанна Моро – она очень сильная женщина. А из мужчин мне понравился Джек Николсон – удивительным сочетанием серьезного отношения к тому, что делает, и программной эксцентричностью». Но это так, к слову, потому что вообще-то мы говорили о российском кинематографе.

НН Кирилл, скажите, куда делось человеческое кино? За последние 20 лет почти не создано фильмов, которые отражали бы нашу жизнь и проблемы обычных людей. Такое все высосанное из пальцев показывают...

Кирилл Разлогов. За человеческое кино люди не хотят платить деньги. А все, что касается интимных переживаний и личных взаимоотношений, плавно переходит на телевидение. Касается это и классической драматургии – пьес Чехова, Теннесси Уильямса. Как-то я делал доклад по поводу Теннесси Уильямса: вроде бы с семидесятых годов никто его не экранизирует, но я вдруг обнаружил, что сейчас его пьесы экранизируются на телевидении, причем с великими актерами.

Зритель в кинотеатрах в основном молодой, он не хочет платить деньги за кино, которое вы называете человеческим. А по телевизору идут вполне человеческие сериалы: «Ефросинья», «Две Татьяны», «Обручальное кольцо»... А чем вам не нравятся приключенческие сериалы типа «Ментов»? Вполне человеческие, даже при наличии уголовщины. Экранизации Донцовой – тоже.

НН Да, «Менты» хороши. Еще мне сериал про дальнобойщиков нравится. Но все это развлекаловка. Много лживого, причипуренного, не показывающего корни зла. Нет, это все-таки не наша жизнь.

К. Р. Дело в том, что у нас такая разнообразная жизнь, что поди разберись, где она наша, а где не наша.

НН А у вас есть свои пристрастия?

К. Р. Я очень люблю экзотические вещи, жанровые, психологические. Экспериментально-авангардистские картины.

НН Что вас поразило в этом году?

К. Р. Картина Ким Ки Дука, такая своеобразная исповедь. В Москве я посмотрел «Шапито-шоу» Сергея Лобана...

НН Говорят, там все цирк, а где жизнь как она есть?

К. Р. Это наша жизнь, как цирк... Запомнился фильм Михаила Сигала – про то, как два поезда останавливаются. Из мирового кино понравилась корейская «Вегетарианка», «Перевод с американского» Жана-Марка Барра. В фильме «Женщина по-американски» все превращаются в животных. Многих шокируют эти фильмы, но я их посмотрел в программе «Дикие ночи».

НН А из того, что не шокирует, но влечет?

К. Р. Мне нравятся сентиментальные фильмы про детей или про третий возраст. Классически хорошо сделана картина Константина Буслова «Бабло». Там много искусства.

НН Для вас все же искусство на первом плане?

К. Р. Конечно, ведь я искусствовед. Но меня привлекают и какие-то вещи, которые имеют общественный резонанс. Мне всегда интересно, что же в них такого и какие группы населения их особенно любят. Тут я уже выступаю как культуролог.

НН Куда все же движется кинематограф?

К. Р. С одной стороны, напирает глобальная массовая культура, которая везде поставляет похожие продукты и считает, что работает на стабильность. С другой стороны, существует огромное количество субкультур, которые делают фильмы под себя и для себя. И этих субкультур становится все больше, и они взаимодействуют между собой.

НН Я как-то была на открытии кинозала, принадлежащего американцу, в супермаркете спального района. Журналистов позвали туда на мировую премьеру «Человека-паука». Нас поразил душный зал из пластика и синтетики и кресла, в которые вмонтированы подставки для попкорна и стакана с пепси-колой. Один мой знакомый интеллигент сказал: «Боже мой, я прочитал семь томов Эйзенштейна, три тома Дзиги Вертова, и вот меня зовут есть попкорн и смотреть на Человека-паука как на высшее достижение нынешней цивилизации!»

К. Р. Что можно на это сказать? Мало кто читал семь томов Эйзенштейна, а вот «Человека-паука» смотрели почти все...

ДАША ЧЕРДАКОВА