30
Авг
2010
Заповедник для гениев
Разместил: Fedorov. Рубрика: Интервью, Культура | Нет комментариев »Читайте в журнале “На Невском” №8 (2010)
20 лет назад впервые в России появился «Заповедник» Сергея Довлатова – первая его книга, изданная на родине. Многие считают эту повесть лучшим довлатовским произведением, где в декорациях пушкинской ссылки главный герой переживает почти пушкинский конфликт творца с миром. Но и второстепенные персонажи там исключительно колоритны. Один из них – гениальный бездельник Митрофанов. В реальности он оказался петербуржцем Владимиром Герасимовым и еще более удивительным, чем в книжке.
Довлатовский Митрофанов – уникальный эрудит с феноменальной памятью. Он знал обычаи всех эпох, подробности доисторических событий, фауну всей планеты, помнил, сколько пуговиц было на камзоле Талейрана и как звали жену Ломоносова, но при этом был фантастическим лентяем, если можно назвать лентяем человека, прочитавшего десять тысяч книг. «Первая же его курсовая работа осталась незавершенной. Более того, он написал лишь первую фразу. Вернее — начало первой фразы. А именно: «Как нам известно...» На этом гениально задуманная работа была прервана». Из университета Митрофанова отчислили, но он нашел свое место под солнцем русской поэзии в Пушкинском заповеднике. «Что требуется от экскурсовода? Яркий впечатляющий рассказ, и больше ничего. Его экскурсии были насыщены внезапными параллелями, ослепительными гипотезами, редкими архивными справками и цитатами на шести языках... Иногда туристы падали в обморок от напряжения».
– При встрече Довлатов спросил меня: «Ты не обиделся?» – «Нет, а на что?» – «Я же тебя изобразил». Я сказал: «Ну знаешь, Сережа, карикатура получилась настолько непохожей, что тут обижаться не на что». Он: «Да? Ты так считаешь?»
– Владимир Васильевич, а вы уверены, что между вами и Митрофановым нет ничего общего?
– Почти ничего. Ну разве что память у меня была действительно замечательная. Номер телефона мне было достаточно один раз услышать, и я его запоминал, так же как и страницы книг.
– Представляю, как легко вам было учиться в школе.
– Да. Но лень.
– А в университете?
– Я его не закончил. Перестал ходить на военную кафедру. Но к университету относился с большим пиететом. Мои друзья по филфаку были людьми одаренными, годы спустя их назовут поэтами «Филологической школы». Я же собирался стать журналистом, хотя, как выяснилось, страдал аграфией: устные рассказы мне удавались, но вот записывать их было невмоготу.
– А что-то похожее на сюжет «Заповедника» в жизни происходило?
– Только то, что в 1976 году мы работали в Пушкинском заповеднике с Сергеем Довлатовым и с нашим общим другом – литературным критиком Андреем Арьевым, но он слишком интеллигентен, чтобы стать довлатовским персонажем. А вообще самый далекий от реального прототипа герой этой повести – сам Довлатов, который там все чего-то мучается, от окружающей пошлости страдает. На самом деле Сережа вел там жизнь гораздо более приятную и не был романтическим страдальцем. Нам с Арьевым он как-то сказал: «Эти дамы из заповедника, по-моему, очень разочарованы. Они, наверное, думали, что мы будем приходить к ним по вечерам пить чай и вести умные разговоры о Пушкине, а мы вместо этого идем из ресторана “Лукоморье” и хором кричим на весь поселок: с голубого ручейка начинается река...» А вот к работе он относился серьезно, старался глубоко изучить материал, все легко схватывал, никогда не халтурил. Помню, как мы с Арьевым натаскивали его на Тригорское – рассказывали, в какой комнате что надо говорить, он все записывал. По поводу одной комнаты я заметил: здесь можно было бы еще сказать то-то и то-то, но я обычно этого не говорю, просто времени не хватает. На что Довлатов замахал руками и сказал: «Ну, если ты этого не говоришь, то я даже не имею права этого знать!»
ххх
О блестящей эрудиции Владимира Герасимова ходят легенды. По крайней мере, о петербургских домах он знает все – имена архитекторов, фамилии владельцев за двести лет.
– Интерес к архитектуре проснулся во мне после чудовищной блокадной зимы – летом 42-го Ленинград был солнечным, теплым, пустынным и, несмотря ни на что, очень красивым. Кстати, по рождению я не ленинградец, а тупицынский мужик.
– В каком смысле?
– Родился в деревне Тупицыно Вологодской области. Мой отец был механизатором, мама зоотехником, они уехали по распределению в деревню, там я и появился на свет. Но когда мне исполнилось полгода, отец заболел и умер, а мама вернулась в Ленинград. Сначала мы долго жили на Садовой, а когда наш дом пошел на капремонт, нас с женой и дочкой отселили на Фонтанку, 185. В то время я как раз каждое лето водил экскурсии в Пушкинском заповеднике, и вот, представьте: поселяюсь в доме, где после лицея жил Пушкин! Бывшая пушкинская квартира находилась прямо над нами, а мы занимали две комнаты в бывшей квартире барона Модеста Корфа, товарища Пушкина по лицею. Однажды между ними вспыхнула ссора – Корф, заступаясь за своего слугу, побил палкой слугу Пушкина – Никиту Козлова. Пушкин вызвал Корфа на дуэль, но тот вызов отклонил. А после Корфа в этой квартире жил Карл Росси и умер здесь же в бедности, всеми забытый.
– Город познается ногами?
– Я бродил по городу, а потом искал в дореволюционных журналах и старых путеводителях имена архитекторов поразивших меня зданий. В экскурсионное бюро меня взяли охотно, хоть и без образования. А в последнее время я водил эксклюзивные экскурсии – это когда приезжают несколько человек, нанимают микроавтобус и меня – на целый день.
ххх
Не написав ни строчки, Владимир Герасимов вошел в историю литературы не только как персонаж Довлатова – Иосиф Бродский посвятил ему свое стихотворение «Стрельна».
– Наверное, вы ездили туда вдвоем, вспоминали о полетах первых аэропланов?
– Это ерунда, с Бродским в Стрельне я никогда в жизни не был. А почему он посвятил мне эти сложные модернистские стихи? Скорее всего, ему казалось, что только я могу их объяснить – если спросят, о чем они. Но для этого рядом с моей фамилией ему бы следовало сообщить и номер моего телефона... Мы познакомились на Благодатной в одной богемной квартире, часто встречались в его «полутора комнатах» в доме Мурузи, гуляли по городу.
– А что такого особенного связывало Бродского с Васильевским островом, про который он написал: «Ни страны, ни погоста не хочу выбирать. На Васильевский остров я приду умирать»?
– Абсолютно ничего особенного. А эти стихи, которые знают все, даже те, кто никаких других стихов Бродского не знает, он написал в альбом Елены Валихан – в 60-е годы она жила на Васильевском, в доме № 1 по Среднегаванскому проспекту. Уже в Америке, услышав о том, что эти строки стали легендарными, Иосиф сокрушался: «Надо же! Альбомные стихи, а восприняты столь буквально». Однако поэтический вымысел так всех вдохновил, что большинство проектов памятника Бродскому было привязано к Васильевскому острову.
ххх
Теперь понятно, почему эти строки вдруг оказались на памятнике Собчаку – просто он установлен в двух шагах от дома № 1 по Среднегаванскому проспекту, где они были написаны. Довлатову этот пафосный абсурд наверняка бы понравился.
Последний раз Владимир Васильевич видел его весной 1990 года, когда был в Америке. Довлатов собирался в сентябре приехать в Россию – его как раз здесь начали печатать. Но до осени не дожил. А 29 августа 1990 года в Ленинграде сдавали в набор повесть «Заповедник» – через пять дней после смерти ее автора.
Но до этого была еще весна, и он водил своего заповедного друга Владимира Герасимова в зоопарк и нью-йоркский аквариум.
– Мне вообще в Америке с гидами повезло. Один день по Нью-Йорку меня водил Иосиф Бродский, три дня – Сергей Довлатов. Прелестные были прогулки. А уже после моего отъезда Довлатов в письме к Арьеву между прочим сообщил: приезжал Герасимов, рассказал о Нью-Йорке много интересного.
Светлана Мазур
