Читайте в журнале “FREE ТАЙМ” №7 (2010)

В августе 70-летний юбилей отметит российский Атос Вениамин Смехов. В последнее время он вдруг осознал, что к нему стали обращаться особо уважительно. Поначалу Смехов растерялся, но мудрая жена все ему объяснила.– Вениамин Борисович, как бы вы сами себя охарактеризовали?

– Пожалуй, я миролюбивый человек. Уж не знаю, по глупости или к счастью, но во мне всегда отсутствовала обязательная черта актера – зависимость от популярности. Ничего против популярности я не имею, в конце концов, актерская профессия и строится во многом на том, чтобы достичь самоудовлетворения за счет узнавания, известности. Но как я себя понимаю, теперь уже издалека вспоминая события прошлого, что меня-то это никогда не влекло. Наоборот, даже отталкивало, пугало. И я немножко издевался над моими тогдашними близкими товарищами Высоцким и Золотухиным, которые не могли без кино жить.

– А вы принципиально не хотели сниматься в кино? Не лукавите?

– Может быть, и лукавил раньше перед самим собой. Потому что с третьего, четвертого курса меня приглашали в кино, и сниматься не давали из-за каких-то внешних данных: что-то кого-то настораживало. А потом я привык – видимо, организм сработал правильно. Тем более, что у меня был такой театр, такой режиссер, такие партнеры! И ведь кино никогда не могло стать для меня существенным местом расхода моих душевных сил. То ли дело те художественные поиски, которыми занималась Таганка. Сегодня, правда, в разговорах культурных слоев эти искания нивелируются, и спектакли Таганки превратились в какое-то политическое изделие. А на самом деле Таганка, прежде всего, была поэтическим театром. И как я мог отказаться от этого ради кино? И теперь я очень легко и даже радостно отказываюсь от многих кинопредложений. Другое дело – концерты, режиссура и «звучащая книга». Вот эти три вида деятельности вроде как утоляют мой эгоизм рабочий и вместе с тем создают иллюзию надобности. Тем более, что надо мной не довлеет чувство собственной важности или принадлежности к чему-то, что может приносить какую-то специальную пользу. Я, конечно, как плод своей эпохи и определенного воспитания держу в голове, что то, чем я занимаюсь, может быть и другим любопытно и важно. Но для меня самого важно, чтоб мне было интересно.

– Вы сказали, что вам нравится заниматься «звучащей книгой».

– Да, я записал у микрофона «Шишкин лес» Червинского, «Вальпургиеву ночь» Ерофеева, Маяковского, Маршака, Даниила Хармса. И особая моя радость, что озвученные мною булгаковские «Мастер и Маргарита» в течение двух лет назывались лидером продаж.

– Вы принципиально читаете отечественную литературу?

– Хотя я читал и западную литературу, но все же я пленник родной речи. Готов промахнуть смысл, зато фигуру речи оценю всегда.

– Вы упомянули Высоцкого, о котором сегодня собираются снимать фильм. Как, на ваш взгляд, новое поколение воспринимает Высоцкого?

– Оно переиначило в каком-то смысле миф о нем. Оно не понимает – невольно, – как мог такой человек кому-то не нравиться. И вообще запреты Высоцкого – для них это такая фигура речи. Поэтому, мне кажется, необходимо объяснять новым почитателям Высоцкого, что все им созданное было «не благодаря», а «вопреки». Объяснять, что все-таки одно дело пробивать спектакль – там возможны уступки этим идиотам-троглодитам, которые заселяли Управление культуры, этим безграмотным людям, которые, как говорил один умный человек, перебрасывались помидорами искусства. А другое дело – быть запрещенным, оказаться в черных списках.

– Характерно, что в последнее время постоянно возникает тема «как это было», «кумиры прошлого».

–- Вы правы. И надо сказать, это хороший сдвиг в общественном поведении. Я имею в виду обращенность к старшему поколению. Мое внимание на это обратила моя жена премудрая – она все-таки другого поколения, да и более наблюдательная. Как-то я все удивлялся, почему в последнее время люди вдруг стали подчеркнуто комплиментарно обращаться ко мне. Я не привык к этому. Но Галя сказала, что это общее явление. Я проверил на разных аудиториях – так и есть.

Действительно, самое интересное сегодня на телевидении, допустим, – это ретро-программы, документальные фильмы, рассказывающие об ушедших фигурах, скажем, искусства. И, естественно, как всегда у нас – широко шагая от нормы до абсурда. Переступают границу допустимого, пытаясь докопаться до того, до чего не следовало бы докапываться, подсматривают в замочную скважину.

Но сама тенденция уважить себя знанием того, кто были наши отцы и деды – в переносном, эпохальном смысле, – это хорошая черта.

– И вам не кажется, что это ностальгия по «совку», от которого совсем не так давно страдали?

– Это вы говорите о политике. Политика – это грязь. А если говорить о памяти того, что является задушевной частью искусства, допустим, кумирах кино или вокального или театрального искусства, мне это очень нравится. Когда зрителю показывают сохранившиеся живые свидетельства творчества, жизни какого-нибудь артиста – это интересно смотреть потому, что он вспоминает с той самой ностальгией: «Я помню, мне бабушка называла это имя…» Вот эта соединительная ткань воспоминаний очень важна для самочувствия общества. Скажем, я знаю, что для Лени, моего старшего внука, одинаковую ценность представляет продукция нового времени и прошлого.

А если уж философствовать… Знаете, в одном из самых интересных и мною любимых городов Европы, в Аахене, когда я впервые в нем оказался в 91-м году, я с удивлением и с удовольствием увидел перекресток Аденауэрштрассе (в честь первого федерального канцлера ФРГ) и Карл-Маркс-штрассе. Мне это показалось символичным. В Испании под Мадридом есть знаменитая усыпальница, где похоронены и республиканцы и франкисты. Или, к примеру, на Новодевичьем кладбище Хрущев лежит в двух шагах от Твардовского. Смерть всех примиряет.

Елена Боброва

Метки: Free Тайм, Атос, Вениамин Смехов, интервью со Смеховым, Смехов о Высоцком
Рубрика: Интервью, Кино, Культура