Читайте в журнале “На Невском” №7 (2010)
У него уникальное имя — Револьт. Единственное в Петербурге, да и вообще в России. Более того, он Револьт Револьтович. Его отец, известный математик Револьт Иванович Пименов, был диссидентом, другом Андрея Дмитриевича Сахарова.
— Знаешь, как мой отец запоминал числа? — спросил у меня Револьт Пименов-младший, когда мы проходили по 15-й линии Васильевского острова. — Например, 15-я линия, дом 70, квартира 58, — это 58-я статья, бывшая 70-я, больше 15 лет не дадут. А вообще он не любил, когда его называли диссидентом. В Средние века диссидентами называли то ли религиозные меньшинства, то ли несогласных с господствующей в данной местности религией...
Но меня интересовали не Средние века, а происхождение необычного имени и то, как оно повлияло на судьбы обоих Револьтов.
ххх
— Насчет имени — это сложная история. Мой дед был родом из казачьей станицы, в годы революции стал искренним большевиком, пошел работать в ЧК. Однажды во время ареста очередного «врага народа», некоего анархиста, дед вступил с ним в идеологический спор, а тот его спросил: «Вы Кропоткина читали?» Деду запало это в голову, и он почитал Кропоткина. В результате стал анархистом толстовского толка. Ушел из ЧК, выучился на ветеринара, женился на моей бабушке, которая имела педагогическое образование, а когда родился сын, дал ему странное имя. В Париже выходила газета анархического толка «Револьт» — похоже, что отца назвали в честь газеты. «Револьт» по-французски значит «бунт», и это имя, очевидно, повлияло на его бунтарский характер. В конце 30-х годов бабушка и дедушка перебрались в Магадан, и отец, тогда еще школьник, увидел однажды, как на барже привезли заключенных, как их укладывали штабелями, перевязывали канатом и, как бревна, перетаскивали на берег подъемным краном. Он был в шоке от этого зрелища. Тогда в нем проснулось осознание того, что окружающий мир не так прекрасен, как его малюют.
ххх
Отец был филологически одаренным человеком, очень начитанным. Все удивились, когда он решил поступать в Ленинградский университет на матмех. А он сказал, что математика даст ему возможность говорить объективную истину и не врать, потому что при всех режимах дважды два четыре. Но математика не спасала. Сначала отца отправили в дурдом за то, что он попытался выйти из комсомола. (Психиатры показали дедушке некие рукописные бумажки, найденные в кармане сына. Дед расхохотался — это был переписанный от руки рассказ Горького «Человек».) Потом пытались выгнать из университета с формулировкой: «За крайний индивидуализм, выразившийся в изучении китайского языка на лекциях по марксизму-ленинизму». (Он имел большие способности к изучению языков и даром времени не терял — освоил все европейские языки, кроме венгерского, плюс арабский и китайский.) Ректор Александров отстоял талантливого математика, и отец получил диплом, потом защитил кандидатскую диссертацию. Но в 56 году был приговорен к десяти годам лагерей — за то, что требовал вывода советских войск из Венгрии во время известных событий. Он был человек-мотор, вокруг него сформировалась группа единомышленников — ученые, студенты, даже военные. Отец печатал на пишущей машинке бюллетень, где излагал свои взгляды на происходящее… Он отсидел шесть лет, а когда вернулся из лагерей, его встретили как героя, устроили на работу в престижный институт ЛОМИ, где он написал докторскую по математике.
ххх
С моей мамой, Виленой Анатольевной, отец был знаком еще до лагерей, они поженились сразу, как только его освободили, и прожили вместе до самой его кончины в 1996 году. Но кроме меня у отца были дети и от других женщин — дочь Таня и сын Виктор, который тоже стал математиком. Нравы в оппозиционной среде царили свободные… Мама работала корректором и написала несколько пьес — их напечатали толстые журналы, но ни одну не поставили. Близкой подругой мамы была детский врач Елена Боннер, она спасла мне жизнь. Врачи ставили мне диагноз «порок сердца» и хотели делать операцию, которая лишь в тридцати процентах заканчивается успешно, а Елена Георгиевна осмотрела меня и сказала, что диагноз поставлен неправильно и операцию делать не надо... Я помню, как Андрей Дмитриевич Сахаров играл со мной в шахматы и поразил меня своей замедленной речью, мягкостью манер. Он меня обыграл, конечно, но потом очень подробно разобрал всю партию.
ххх
Помню, как в нашей коммуналке на Шпалерной проходил обыск. Мне было лет пять, на моих глазах незнакомые люди выгребали из отцовской библиотеки книги, машинописные листы, рукописи. «Что они делают?» — спрашивал я. «Они не хотят, чтобы о них плохо писали!» — «А зачем им Библия? Там тоже про них плохо написано?» «Бога они боятся, вот и забирают», — ответил отец, заочно крещеный в лагере.
Отца сослали в село под Сыктывкаром, там он работал электриком и лазал в «кошках» по телеграфным столбам в тридцатиградусный мороз. Мама работала учителем в школе. Постепенно ссылка стала смягчаться, и в конце концов мы обменяли питерскую коммуналку на отличную квартиру в Сыктывкаре, отец устроился научным сотрудником в филиал Академии наук КомиАССР. Мы тогда жили в ссылке, как в раю, у нас каждый день собирались самые интересные люди Сыктывкара, приезжал Булат Окуджава. Отец проводил семинары, читал лекции. Он был блестящим эрудитом, собрал уникальную библиотеку с большим количеством раритетных изданий.
Во время перестройки отец стал членом Верховного Совета России, попал в комиссию по разработке Конституции и последние месяцы жизни отдал этой работе.
ххх
Многие страницы биографии отца повторились в моей. В 45-й ленинградской физико-математической школе мы занимались не только математикой, но и политикой. Создали 13 партий, выпускали газету. Я предложил конституцию, главной статьей которой было создание безвоспитательного общества. Потом я поступил на матмех ЛГУ. Летом мы снимали с друзьями дачу в Петергофе, и это был настоящий политический клуб. Когда в 1984 году академик Сахаров объявил голодовку, я ездил к нему в Горький, а советским властям послал письмо, в котором требовал гуманного отношения к Андрею Дмитриевичу. Меня отправили в дурку, где продержали два месяца, исключили из университета «за пропущенные занятия» и тут же отправили в армию, в стройбат. Армия поразила меня своим маразмом: вместо обучения военному делу мы и наши командиры маялись, кто-то красил зеленой краской траву, кто-то чистил зубной щеткой унитазы. Я отказался принимать присягу — и попал в дурдом Белые Столбы под Москвой.
Потом познакомился с диссидентом Александром Огородниковым, который создал христианско-демократическую партию и приют для детей в Москве. Я там работал несколько лет и могу похвастаться тем, что выиграл несколько дел против Лужкова: он пытался отобрать здание у приюта, а я в качестве юриста его отстоял.
ххх
В поисках математического выражения своих философских идей я занялся геометрией окружности и построением геометрии на основании симметрии. Относительно окружности. Бывают даже перпендикулярные окружности... Однажды мне попалась книжка немецкого математика XX века, которая меня увлекла. Я зачитался, а когда взглянул на титульный лист — увидел, что эту книгу переводил мой отец!
Геометрия окружности — это наука красоты. Оказывается, на ней основаны законы эстетики, особенно религиозное искусство и барокко. Статьи о моих открытиях опубликованы в журналах, есть в Интернете. Я обращался к ювелирам, дизайнерам, галеристам, так как мои разработки могут найти практическое применение, многие откликаются, порой даже сами выходят на меня, но до реализации проектов дело пока не дошло.
ДАША ЧЕРДАКОВА
